Страница 12 из 84
отдам! Моя-я-я!
Она бьется в моих руках, как пойманная птица. Кулачки колотят меня по плечам, ноги
брыкаются, но она не отпускает. Вцепилась в мою шею мертвой хваткой и тянет на себя, словно
пытается залезть внутрь, спрятаться от всего мира.
– Тише, тише, маленькая, – я глажу её по спине, пытаюсь успокоить, но истерика набирает
обороты. – Я здесь, я никуда не ухожу...
– Моя! – орет она, задыхаясь слезами. – Моя! Моя! Не отдам!
Я смотрю на Зарубина.
Он стоит, не двигаясь. Руки скрещены на груди, лицо непроницаемо. Но я вижу, как дергается
желвак на его скуле. Как его глаза – эти холодные серые глаза – следят за пальцами дочери,
которые впиваются в мою шею, за её лицом, мокрым от слез, за тем, как она бьется в истерике,
не желая меня отпускать.
Он смотрит на это всё с каким-то странным выражением, которое я никак не могу распознать.
Юля постепенно выдыхается. Крик переходит в хриплый плач, потом в тихие всхлипы. Она все
еще держит меня, но уже не бьется, а просто сидит у меня на коленях, обхватив мою шею
руками, и мелко-мелко дрожит.
– Моя, – шепчет она охрипшим голосом. – Моя.
Зарубин пристально смотрит на меня сверху вниз.
– Что же мне с вами делать, Анна Николаевна? – спрашивает он.
Голос тихий, ровный, но в нем слышится металл. И ответа он, кажется, не ждет.
Он молчит. Смотрит. Решает.
А я понимаю, что моя тихая спокойная жизнь невидимой шестеренки с первого этажа закончилась
в ту самую секунду, когда я прыгнула под эти чертовы коробки.