Страница 63 из 77
Глава 29
Глава 29
Лиза проснулась затемно, осторожно зашла в комнату проверить сына. Вышла к реке прежде, чем дворня развела первый огонь в людской. На этот раз она поехала не к набережной, а дальше, за городскую черту, где Нева вытекала из Ладоги и вода была ещё по‑зимнему тёмной и холодной.
Берег там был низкий, изрытый полыньями. Лёд у кромки подтаял и дышал, как живой, — поднимался и опадал с тихим треском. Лиза сошла с возка, велела кучеру ждать и пошла к воде одна.
Она не знала, что скажет озеру. Все слова, которые приходили в голову, были человеческие, а Ладога человеческих слов не слышала. Лиза стащила перчатку с правой руки и опустила ладонь в воду.
Вода была не холодная — она была равнодушной. Такой бывает вода у самого дна, где не осталось ни весны, ни солнца, ни времени. Лиза почувствовала, как пальцы мгновенно потеряли чувствительность, и, вместо того чтобы отдёрнуть руку, вдавила её глубже, до запястья.
Она не просила. Она пробовала то, чего не пробовал ни один Стоянов из тех, о ком ей рассказывали: не напоминала океану, кто она, а спрашивала, кто он.
Ответ пришёл не гулом, не волной, а давлением — ровным, как будто на грудь легла каменная плита. В ушах зазвенело. Лиза увидела за опущенными веками не воду, а длинную тёмную толщу, уходящую вниз без конца, и в этой толще — нет, не лицо, не голос, а знание, что здесь нет ничьих имён. Ладога не признавала регалий не из гордости. Ей было безразлично.
Лиза разомкнула губы и сквозь звон выдохнула:
— Баржи. Хлеб. Дай пройти.
Давление не ослабло. Тогда она сделала то, от чего дядя предостерегал её ещё в детстве: перестала держать себя отдельно. Она перестала быть Стояновой, перестала быть женщиной, матерью, человеком с именем и тёплой кровью — и на один долгий миг стала просто местом, где вода встречается с берегом.
Озеро её не приняло. Но и не оттолкнуло. Оно как будто задумалось.
Лиза очнулась оттого, что кто‑то тряс её за плечо. Кучер, бледный, стоял над ней на коленях, повторяя:
— Барыня! Барыня, господи помилуй!
Она лежала на мокром песке, в двух шагах от воды. Правая рука по локоть была в иле, ноги не слушались. Лиза села, её вырвало жёлчью прямо на гальку. Кучер подхватил её под мышки, поволок к возку.
— Домой, — выговорила она. Голос был чужой, как из‑под воды.
По дороге она смотрела на серое небо и думала о том, что озеро всё‑таки услышало. Она не поняла, что оно ответило, но в груди осталось странное, ровное спокойствие — как будто кто‑то огромный согласился подождать.
Дома её уложили. Лиза пролежала до вечера, глядя в потолок, и только когда Шурка принесла ей тёплого молока с мёдом, села.
— Опять с озером говорили, — сказала Шурка не вопросом, а утверждением. — Ванька сказал, утопнете, а его потом в рекруты.
— Ваньке всё равно рано в рекруты, — Лиза отхлебнула молоко. — Пусть не боится.
Шурка села на край кровати, поболтала ногами.
— А что оно вам сказало?
Лиза задумалась.
— Ничего. Но я, кажется, поняла, почему баржи тонут. Озеру всё равно, что по нему плывёт. Оно не злое. Оно просто не видит нас.
— Да, странная вы барыня. Знамо дело, не видит, тож озеро! Откуда у него глаза возьмутся?!
— Примерно так, — Лиза усмехнулась. — Надо научиться быть заметными и важными для него.
Она допила молоко, вернула кружку. Внизу хлопнула дверь, и через минуту Верский возник на пороге. Вид у него был такой, будто он не спал вторые сутки: ворот расстёгнут, на виске — красная полоса от перчатки, которой он, видно, тёр лицо на ветру.
— Одевайся, — сказал он. — Поедем.
— Куда?
— Смотреть дом под школу. Государь уже подписал указ о наборе. Завтра туда свезут первых детей, а там до сих пор не топлено в западном флигеле, и крыльцо проваливается. Мне нужны глаза, которые умеют смотреть на то, что ниже человеческого роста.
Лиза села, спустила ноги.
— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой выбирать казённый дом для детей?
— Я хочу, чтобы ты поехала со мной и сказала, что нам сделать, чтобы дети как можно меньше ощущали казённость этого дома. И Шурку возьми, думаю, она тоже сможет сделать несколько дельных замечаний.
— Хорошо, обожди полчаса, и мы будем готовы.
Дом под школу стоял на отшибе, за Обуховским мостом, вросший в апрельскую мокрую грязь, как старый зуб. Двухэтажный, каменный, с облупленной штукатуркой и решётками на нижних окнах — из тех зданий, что строили для присутственных мест, а потом десятилетиями не знали, чем занять. У крыльца их встретил смотритель, суетливый человек в засаленном вицмундире, и сразу зачастил про то, что дом крепкий, фундамент сухой, а печи нынче почищены.
— Крыльцо, — перебил Верский, не глядя на него.
— Что крыльцо?
— Вы на него сейчас ступили всей тяжестью. Оно под вами скрипит, и доски прогибаются.
Смотритель отступил на шаг, точно пол уходил у него из‑под ног. Лиза прошла мимо, взялась за перила — доска под ладонью была трухлявая, отдавала гнилью.
— Менять целиком, — сказала она. — Не чинить.
Внутри пахло холодной известкой и мышами. В западном флигеле действительно не топлено: изо рта шёл пар, на подоконниках лежал иней. Лиза шла из комнаты в комнату, трогала стены, заглядывала в печи, приседала у окон, проверяя, откуда дует. Верский шёл сзади, молчал, только иногда останавливался и стучал костяшками по раме.
Лиза с Шуркой прошли по всему второму этажу, придирчиво осматривая комнаты. Девочка деловито осматривала окна. Достала из кармана невесть откуда взявшуюся свечку и потребовала у Верского немедленно её зажечь.
— Зачем? — в замешательстве спросил он. — Светло же.
— Зажгите, и всё увидите, барин.
Шурка побежала со свечкой к окнам. Лавр сразу догадался, что хотел показать ребёнок. Почти у всех окон, стоило поднести её к подоконнику, пламя начинало плясать от потоков сквозняка.
— Тут, барин, сколько ни топи, всё холод зимой будет.
— Благодарю, что обратила внимание, сообщим плотникам.
— Здесь, — сказала Лиза, когда они дошли до угловой комнаты на втором этаже. Окно выходило на юг, в проёме было чуть теплее, и пол под ногами не гулял. — Спальня для младших. Старших — через коридор, там шире.
— А классные?
— Внизу, в бывшей зале. Там два окна, светло до полудня.
Верский записал что‑то в книжечку, не снимая перчаток. Смотритель топтался у двери, переминался.