Страница 62 из 77
— Остался. Павел должен понять, что союз с англичанами — это не щит, а удавка. Нужны осторожные реформы, постепенные. Но его величество слишком любит рубить с плеча, без оглядки. Он наживает слишком много врагов, а друзей у него никогда не было.
Он подошёл к окну, отдёрнул штору. За стеклом чернела апрельская ночь.
— Уитворт, — повторила Лиза. — Ты ведь уже всё про него знаешь. Дети, которых покупали англичане, — это его рук дело.
— Знать — мало. Нужны доказательства, которые государь не сможет отбросить. А он сейчас отбросит всё.
Верский вернулся к столу, сел, не глядя сгрёб листы в неровную стопку.
— Павел наложил временное вето на любые действия против английского посольства. Ни обысков, ни арестов, ни слежки. Он боится поссориться с Англией в ту самую неделю, когда просит у неё золота на войну. Уитворт прикрыт, как щитом.
— И Тайная экспедиция теперь связана по рукам?
— Нет, — Верский поднял на неё глаза. — Связано только посольство. А тайная экспедиция — это я.
Он вытащил из-под стопки один лист, исписанный мелко, с картой на обороте. Лиза увидела на ней три креста, обведённых кругами.
— Пока Павел молится на англичан, я нашёл места, где держали купленных детей. Не тех, что ловили на улицах, а одарённых, кровь старых родов. Из них растили оружие против нас. Уитворт устроил это по-английски аккуратно: дети числились сиротами, домá — частными пансионами, учителя — гувернёрами.
— И что теперь? — спросила Лиза.
— Мы их забрали. Сегодня ночью. Четыре дома, одиннадцать детей. Они живы.
Лиза выдохнула. Она не заметила, как сжала кулаки, и теперь медленно разжала пальцы — кожа на ладони всё ещё была бледной от речной стужи.
— Ты можешь теперь показать на Уитворта, — сказала она. — Дети подтвердят.
— Они напуганы до полусмерти и конечно никогда не видели никого кроме своих покупателей и гувернеров.. Гувернёры исчезли за час до того, как мы вошли. Их предупредили. Кто-то при дворе продал Уитворту наш приход раньше, чем мы переступили порог.
Он постучал костяшками по листу с картой.
— Детей я вытащил. Но обвинить посла напрямую нечем. Император скажет: частные пансионы, злые люди, к Англии отношения не имеющие. И будет прав на бумаге.
Лиза прошла по кабинету, остановилась у свечи. Пламя качнулось от её шага, тени поползли по стенам.
— А дети? — спросила она тихо. — Куда их теперь?
— В этом вся беда, — сказал Верский. — Их одиннадцать. Без роду, без имени, с даром, который вот-вот начнёт жечь их изнутри. Отдать обратно на улицу — вернуть Уитворту. Раздать по семьям — значит разбросать дар по чужим домам и через год получить одиннадцать несчастий.
Он замолчал. Лиза слышала, как в комнате наверху тихо заплакал сын, как нянька завозилась, как стих плач.
— Школа, — сказал Верский, и слово это прозвучало у него тяжело, будто он долго не решался его произнести. — Кантонистская школа для одарённых безродных детей, при университете. Казённый дом, устав, учителя из отставных военных и волхвов. Дисциплина, стол, крыша. И главное, дар, который не сожжёт их, а встанет на службу государству.
Лиза посмотрела на него. В его голосе не было ни тепла, ни гордости, только усталый расчёт.
— Ты хочешь собрать этих детей в казарму, — сказала она.
— Я хочу, чтобы они выжили. Улица их убьёт, частный дом развратит. Казённая школа, единственное место, где на них не найдётся покупателя, и они принесут пользу.
— А что государь?
— Поддерживает. — Верский откинулся на спинку кресла, и впервые за вечер в его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Эта мысль ему понравилась. Он любит, когда из ничего выходит порядок.
Лиза хотела возразить — она не знала, что именно, но сам замысел царапал её изнутри. Дети не бывают казёнными, так она считала. А потом вспомнила Шурку, которая три дня боялась засыпать одна, и Ваньку, который кашлял во сне, и решила, что спорить будет завтра.
— Ложись, — сказал Верский, не глядя на неё. — Я ещё посижу.
Лиза не двинулась с места.
— А ты? Когда ты спишь?
— Когда цифры сходятся.
Он уже отвернулся к листам. Лиза постояла ещё немного, глядя на его прямую спину, на сбившийся ворот, на седую нить, которую раньше не замечала у него в волосах, — и вышла.
На лестнице она остановилась, прислушалась. В доме было тихо, только ветер гудел в печной трубе.