Страница 61 из 77
Глава 28
Глава 28
Вода плескалась под дощатым настилом. Лиза стояла у самого края, смотрела на серую, подёрнутую ледяным салом Неву и ждала, пока утихнет дрожь в коленях. Зима ушла, но весна еще не вступила в свои права в полную силу. Апрельская прохлада, забиралась под мантилью, лезла в рукава. Руки она нарочно не прятала: дар не шёл через перчатки.
Она разжала пальцы и медленно выдохнула в воду.
Река не ответила. Лиза прикрыла глаза и повторила про себя то, чему учил её дядя ещё до того, как она понимала смысл слов: не приказывай воде, не проси — напомни ей, кто ты. Нева знала Стояновых. Она помнила их запах, их нрав, их волю, самую их суть. Лиза опустилась на одно колено, коснулась ладонью мокрой доски, потом — самой воды. Холод впился в запястье.
— Ну же, — прошептала она. — Пониже. Чуть-чуть. Дай людям кладку положить.
Вода качнулась. Уровень у свай дрогнул, точно река перевела дух, и стал опускаться — медленно, на вершок, не больше. С берега донёсся голос десятника, сорванный ветром:
— Пошла! Матушка-река пошла! Клади, ребята, живо!
Лиза не обернулась. Она держала воду, как держат за узду упирающуюся лошадь, и чувствовала, как по позвоночнику поднимается знакомая, тянущая пустота — будто из неё по капле вытягивают тепло. В висках застучало. Она считала до десяти, до двадцати, до сорока, пока не услышала, как внизу глухо ударили первые камни в раствор. Тогда она разжала пальцы.
Нева вернулась на прежнее место с лёгким, почти довольным плеском. Лиза осталась стоять на коленях, переводя дыхание. Подол промок, кожа на ладони побелела и онемела. Она сжала её в кулак, чтобы вернуть боль, и поднялась.
— Довольно на сегодня, барыня, — сказал подошедший мастер, не глядя ей в глаза. — На вершок опустили, дальше и так справимся. Второй ряд к ночи положим.
Лиза кивнула. Говорить не хотелось: во рту стоял привкус речной воды, сладковатый и гнилой. Она пошла вдоль настила, чувствуя, как мокрый подол липнет к ногам, и думала о том, что за неделю научилась опускать Неву, но так и не поняла, как усмирить Ладогу.
Ладога была другое. Нева — своенравная дочь, капризная, в силу молодости, но всё же дочь. Ладога — старая, тяжёлая, не признающая имён и регалий. Баржи с хлебом вставали на её волнах, как щепки, и каждый потерянный день оборачивался в городе голодными ртами. Лиза пробовала говорить с озером трижды. В первый раз её окатило волной. Во второй — она потеряла сознание. В третий — услышала в ответ не слова, а низкий, долгий гул, от которого задрожали зубы, и отступила.
Она не сказала об этом Верскому. Он и так смотрел на неё последние недели как на вещь, которую надо беречь и при этом не касаться.
У дома её встретила Шурка. Девочка выскочила на крыльцо в одном платье, без шали, и сразу ухватила Лизу за холодную руку.
— Вы опять мокрая. Ванька сказал, барыня простудится, он тогда ей тоже горчичники будет на спину ставить.
— Ванька у нас теперь всё знает про простуды, — Лиза позволила увести себя в дом. — А сын?
— Спит. Два раза ел, один раз обделался, я не полезла, няньку позвала.
Лиза коротко улыбнулась. Шурка говорила о младенце так, будто он был дворовой собакой, которую ей доверили кормить, — ровно, без умиления. Это было даже легче, чем слушать нянькины восторги.
Она поднялась наверх, стащила мокрое платье, растёрла ноги жёстким полотенцем. Теперь в комнате пахло молоком, уксусом и сухими травами. Лиза подошла к колыбели. Сын спал, крошечные пальцы были сжаты в кулачки. Она смотрела на него и не чувствовала того, что, как ей говорили, положено чувствовать матери. Ни прилива слёз, ни жаркой нежности. Вместо этого внутри была тихая, почти звериная решимость: это моё, и я за него убью. Она наклонилась и понюхала его макушку. Пахло тёплым хлебом.
Внизу хлопнула дверь, и по дому прокатился знакомые тяжёлые шаги. Верский. Лиза выпрямилась, одёрнула сухое платье, которое уже успела накинуть, и пошла вниз.
Он стоял в прихожей, не снимая шинели, и стряхивал снег с воротника. Лицо у него было серое, как лёд на реке, и Лиза по этому лицу сразу поняла: день принёс то, о чём он не хотел говорить, но скажет.
— Император вступил в коалицию, — сказал Верский, не здороваясь.
— Какую? — спросила Лиза, хотя уже знала ответ.
— Антифранцузскую. Вторую. Из-за Мальты.
Он сдёрнул шинель, бросил на лавку, и Лиза увидела, что у него дрожат пальцы. Верский никогда не дрожал от холода.
— Он слушал меня полгода, — продолжал Верский ровным, ненавидящим голосом. — Полгода я раскладывал перед ним вероятности, как карты. Показывал, чем кончится союз с Англией. Он кивал. А теперь Бонапарт, черти его раздери, взял обожаемую Павлом Мальту, и все мои расклады пошли на растопку.
— Мальта — это ведь его орден, — тихо сказала Лиза. — Он не мог не вступиться.
— Мальта — это остров, — отрезал Верский. — А Англия — это петля, которую нам уже надели на шею. С нами французов разобьют, но вот наибольшую цену за это заплатим мы, а сливки снимут Англичане. Если не вмешаться сейчас, можно избежать большой войны. Франция угрожает бритам, а не России. Это их война, не наша.
Он прошёл в кабинет, Лиза — следом. На столе горела одна свеча, вокруг лежали листы, исписанные цифрами, — Верский называл это «сеткой грядущего». Лиза не понимала в ней ничего, но знала: когда он вот так смотрит на цифры, лучше не подходить близко.
— Рассчеты показывают одно и то же, — сказал он, не оборачиваясь. — Союз с Англией тянет нас в болото, из которого государь не выберется. Дружба с Францией — единственный разумный путь. Но за этот путь его убьют.
Лиза вздрогнула.
— Кто?
— Свои. Те, кто живут на английское золото и боится потерять его. Панин, Зубовы, Пален, да мололи их. Им плевать на Россию, им нужен Павел мёртвый, а на троне — покладистый сын.
Он наконец повернулся. Глаза у него были сухие и очень светлые.
— Я ищу выход в цифрах, Лиза. Пока нахожу только тот, где он умирает.
Лиза молчала. Ей хотелось сказать что-нибудь простое, что убрало бы эту тоску из его глаз, но ничего простого не было. Она смотрела на цифры, разбросанные по столу, и впервые понимала, что они не про битвы и флоты, а про смерть человека, которого Верский по своему любил, и в которого верил. Что за этими бумагами, он, каким-то непостижимым способом видит грядущие катастрофы, которые кажется только он и может предотвратить.
— Ты говоришь так, будто нет ни одного варианта, где удалось бы сохранить его жизнь, — сказала она наконец.