Страница 64 из 77
— Завтра приедут каменщик и плотники, — бросил ему Верский. — Через неделю приеду я. Если к тому дню крыльцо будет так же ходить под ногами, я вас на нём и повешу.
Они вышли на воздух. Смеркалось. Лиза поёжилась, запахнула мантилью.
— Ты так и будешь пугать всех, кто попадётся под руку? — спросила она.
— Это единственный язык, который большинство служащих и чиновников понимают с первого раза.
Он подал ей руку, помогая сесть в возок. Рука у него была жёсткая, холодная, и он задержал её ладонь на мгновение дольше, чем нужно.
— Спасибо, — сказал он Шурке, когда возок тронулся. — Ты смогла оценить помещения, как человек, который сам жил на улице.
— Я не жила на улице. Только на чердаках! — возмутилась Шурка.
Лиза не нашлась с ответом. Возок катил по разбитой дороге, колёса хлюпали в талом снегу. Она смотрела на профиль Лавра — острый, усталый, с залёгшей у рта складкой — и думала о том, что он сегодня впервые за долгие недели не отворачивался от неё, а, наоборот, искал её глазами.
— Ты был прав, — сказала она тихо. — Про школу. Я всё утро хотела с тобой спорить, а теперь не буду.
Верский повернулся к ней.
— Отчего же?
— Потому что там, где я выросла, меня учили, что дар — это честь. А для этих детей дар — это то, за что их продавали. Теперь этот дар сделает их почти собственностью государства. Но если школа даст им хоть что‑то, кроме страха, пусть будет школа.
— Пока школа строится, детей поселят в восточном крыле нашего дома. За ними будут присматривать несколько офицеров, но я буду благодарен, если ты найдёшь время уделить им внимание. Они напуганы и плохо понимают, что происходит.
— Конечно, им нелегко пришлось.
Он долго молчал. Потом коротко, почти беззвучно выдохнул — и Лиза поняла, что это было его «спасибо».
Дома, уже ночью, она стояла у окна спальни и смотрела, как сын спит в своей колыбели. Внизу, в кабинете, горел свет. Лиза слышала, как Верский ходит по комнате — мерный, тяжёлый шаг, который за эти месяцы стал для неё почти родным.
Она думала о том, что завтра в дом привезут одиннадцать детей, и что она не знает ни одного из них по имени, и что ей почему‑то страшно за них так же, как за собственного сына.
За окном, далеко, за чёрной полосой замерзающей Невы, где‑то лежала Ладога — безразличная, огромная, не видящая человеческих бед.