Страница 44 из 77
Верский поднялся. Подошёл — не вплотную, но так, что ей пришлось задрать голову, чтобы не отвести взгляд.
— Переписка замужней женщины с посторонним мужчиной недопустима. Содержание этих писем, скажем так, компрометирует вас. Уж простите, что не дозволяю вам переписываться с человеком, который жаждал похитить вас из под венца, а теперь увезти от мужа. Любая такая записка, попади она не в те руки, — повод. Не для меня. Для тех, кто уже точит на вас зубы.
— Какие зубы? Кому я мешаю? Меня выдали замуж за верного императору человека, планы рухнули.
— Всем, кто желает, чтобы столицу смыло в залив. — Он отчеканил это, как приговор. — Вы единственная Стоянова. У вас нет права на неосторожность. Не питайте наивных надежд, что все враги опустили руки и забыли про вас.
Лиза ненавидела его за то, что он прав. За то, что ещё стоя у двери после ухода Анны она уже знала: он скажет именно это, и возразить будет нечем.
— И всё же, — сказала она тихо, — вы не оставили мне даже возможности объяснить ему.
— Объяснять нечего. — Он вернулся к столу, допил рюмку. — Младшего Устюгова прошу вас более не принимать и с ним не переписываться. Ни под каким видом.
— Просите или приказываете?
— Советую. Настоятельно.
Он вышел, и дверь кабинета закрылась за ним мягко, без хлопка. Лиза осталась посреди тёмной комнаты, и злость не остывала, а разрасталась — горячая и бессильная, потому что он был прав, и оттого её собственная свобода становилась уже не её.
Лиза еще раз удивилась тому, как такой страстный ночью мужчина может быть таким холодным днем. Будто после захода солнца, его подменяет совсем другой человек. Правда признаться, Лиза не знала, кто ей нравится больше. В этой его холодности и спокойствии было что-то, успокаивающее и вселяющее увереность.
Утром в доме появилась гувернантка для детей — сухонькая немка госпожа Краузе, с белым чепцом и манерой говорить с Лизой так, будто воспитывать она пришла её, а не Шуру с Васей.. Для Шурки Верский привёз учителя волхования — молчаливого старика с водянистыми глазами, который приходил дважды в неделю и занимался с девочкой в дальней комнате за закрытыми дверями.
Лиза поначалу ходила мимо этих дверей с тревогой. Ей всё мерещилось, что Шурка взбунтуется, как бунтовала в первые дни, — откажется мыться, спрячется на чердаке, убежит. Но вышло иначе. После первого же занятия Шурка вышла с тем же настороженным лицом, но в глазах у неё появилось что-то новое — не доверие, а любопытство зверька, который впервые понял, что рука, протянутая к нему, не ударит.
К концу недели Лиза впервые услышала, как Шурка смеётся. Вышло нечаянно: Ванька, уже розовощёкий и вставший с постели, играючи вылил на неё миску с водой, и Шурка вместо подзатыльника расхохоталась — коротко, сипло, будто горло её забыло, как это делается. Лиза стояла в дверях и не смела пошевелиться, боясь спугнуть.
— Оттаяла, — сказала она вечером Верскому.
Тот поднял голову от бумаг.
— Не спешите. Ледоход на Неве проходит дважды за весну.
Она не стала спорить. Ей впервые за долгое время было тепло от того, что в доме есть детский смех, пусть хриплый и недоверчивый.
А через день Шурка исчезла.