Страница 28 из 41
ГЛАВА 18
ГЛАВА 18
Марк
День, который вычеркнул из моей жизни следующие три года, я помню кусками.
Прилёт по госпиталю – туда, где прилетать не должно. Грохот, пыль, палатка складывается, как картонная. Я тащу с операционного стола парня с открытым животом. Его нельзя ронять, у него зажим на артерии…
Последнее, что помню, как взрывная волна мягко, почти бережно поднимает меня в воздух.
А дальше – ничего.
Вот вообще ничего, понимаете? Люди спрашивают потом: а что там, в коме? Свет, тоннель, голоса родных? Отвечаю: там – ничего. Пустота.
Из трёх лет моей жизни у меня нет ни секунды.
Просто вырезанные годы. Уснул в пыли – проснулся в палате с белым потолком, и между этими двумя кадрами мне успело исполниться сорок один, сорок два и сорок три.
Осколки собрали из ноги и спины. Голову, сказали, спасла каска и феноменальное упрямство организма. Три года между комой и тем состоянием, которое врачи дипломатично называют минимальным сознанием.
Потом – год, за который я заново научился глотать, сидеть, стоять и ходить.
Слово “реабилитация” я теперь искренне ненавижу.
В этом году я узнал, что отца больше нет – ушёл, пока я лежал. Говорят, после мамы он как-то разом сдал и угас. Две могилы рядом, на которые я успел только к четвёртой годовщине.
Постоял, положил гвоздики.
– Ну что, пап. Побесилась и не вернулась. И правильно сделала, – сказал я тогда шёпотом.
Руки, кстати, остались целы. Единственное, что во мне осталось целым – руки.
Судьба, у тебя всё-таки специфическое чувство юмора: забрать у человека всё и оставить именно то, чем он заработал себе свои грехи.
***
Решение я принял в реабилитационном центре, глядя в потолок.
Мне сорок четыре, я перенёс разрыв аорты, контузию, кому и три десятка осколков. Следующего звонка судьбы я могу не услышать.
А мой сын вырос без меня. Ему пятнадцать лет, и он не знает, где я был. Он думает, что отец его бросил.
К Дарине я не пойду. Тут даже не гордость, а простая арифметика. Она прогонит меня с порога, и будет права тысячу раз.
Я репетировал этот разговор года два и ни разу не дошёл в нём дальше её первой фразы. И потом… Она помнит меня высоким и наглым Богом в хирургическом костюме.
А приползёт к ней седой мужик с тростью, на сорок процентов состоящий из титана и шрамов. Я видел, как она умеет смотреть сквозь. Второй раз я этого взгляда не переживу – теперь уже в медицинском смысле слова.
Но у Тёмки я не отнимал права послать меня самому. Это его кровное право. Пусть посмотрит мне в глаза и скажет всё, что накопил. Я приму, ведь за этим я и ехал через полстраны – за приговором, который заслужил.
Город встретил меня запахом моря. Я снял квартиру у вокзала, неделю учился ходить по его улицам заново – и всё это время знал, куда именно я не решаюсь пойти.
Спортшкола Дзюдо на Портовой. Вечером, после школы – вторник, четверг, суббота
Я сам его туда записал десять лет назад. Единственное, что я успел сделать как отец – и надо же, оно дало плоды. Я посмотрел в интернете расписание старшей группы, и на главной страничке сайта увидел его…
Царёв Артём. Кандидат в мастера, гордость школы.
Кандидат в мастера…
И вот я стою у аптеки напротив спортшколы, опираясь на трость, и жду. Чего? Сам не знаю.
Сердце колотится так, как не колотилось ни перед одной операцией. Хотя… Кому я вру? Перед операциями оно у меня не колотилось никогда.
Через час через дорогу, у остановки, я вижу парня со спортивной сумкой.
Я узнаю его сразу. Мгновенно, со ста метров, спиной, затылком – всем, что во мне есть.
Высокий. Господи, какой высокий. Волосы такого же цвета, как у матери, а походка…
Походка моя, чтоб её. Тот же вынос подбородка, та же манера смотреть поверх голов. Он идёт, закинув сумку на плечо.
Мой взрослый, красивый и такой чужой родной сын.
Восемь лет. Я пропустил выпадение молочных зубов и первую драку. Жёлтый пояс, синий и последующий. Пропустил первую двойку п первую, наверное, влюблённость. Я пропустил всего человека...
Я собирался просто посмотреть. Честно – просто посмотреть издалека и уйти, я не готовился к…
Он поворачивает голову, его взгляд натыкается на мой и застревает.
Секунда. Две. Три.
Он не может меня узнать, не может. Он помнит меня темноволосым и наглым, а сейчас я – седоволосая тень себя прежнего с тростью в руках.
– Царёв! Ты идёшь, нет?! – орут ему от дверей.
Он оборачивается на голос на долю секунды, и этого мне хватает, чтобы сделать то, что я умею лучше всего в жизни.
Исчезнуть.
Я захожу за угол аптеки, вжимаюсь спиной в холодную стену и стою, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба.
Человек, который держал в ладонях бьющиеся, живые сердца. Человек, который четыре года шил под обстрелами.
Он сбежал от взгляда пятнадцатилетнего пацана, потому что это – невыносимее всего, что я пережил.
– Отдышись, Царёв, – хриплю тихо сам себе. – Отдышись и признай: ты всё ещё трус. Десять лет, война, кома, а главную свою операцию ты так и откладываешь.