Страница 27 из 41
ГЛАВА 17
ГЛАВА 17
Марк
Суббота, десять ноль-ноль.
Два года моей жизни держались на этих трёх словах, как мост держится на одной опоре.
Я приезжал без пяти и ждал в машине, глядя на подъезд. Ровно в десять из дверей вылетал Тёмка – всегда бегом, всегда с разбегу мне в живот, и на эти секунды, пока он висел на мне, обхватив руками и ногами, я снова был кем-то.
Не заведующим и не сволочью, по кирпичикам разобравшей собственный дом.
Просто папой.
Зоопарк. Бассейн. Дзюдо – куда я его записал, сам отвёл, сам купил первое кимоно на вырост. И фрегат, конечно. Наш фрегат по субботам – час склейки, разговоры про ванты и бизань-мачту, его сопение над пинцетом.
Я нарочно растягивал: работы там было на полгода, я растянул на почти два. Пока клеится корабль – у меня есть моя законная суббота с человечком, который любит меня вне зависимости от того, что я натворил.
А потом я поднимал сына до квартиры и сдавал из свои рук в руки Дарины.
И вот тут начиналась расплата.
Бывшая жена открывала дверь и смотрела сквозь меня. Ровно, спокойно – как на пустую стену.
Не было ни ненависти, ни боли, ни презрения – всё из этого я бы вынес, и сказал бы спасибо. Но… Ненавидят живых, а я для неё умер.
Каждую субботу я умирал на этом пороге заново. И каждую субботу видел за её плечом прихожую, где когда-то стояли мои туфли, вешалку, где висела моя куртка, полосу света из кухни, где мне больше никогда не нальют чаю.
Я потерял дом, который был моим. Женщину, которая была моей вселенной – это я тоже понял, разумеется, с положенным мне опозданием.
Фантомные боли – самые мучительные, потому что болит то, чего больше нет.
Я терпел два года. А потом понял, что не вынесу.
В мае мне позвонил Гриша Стрельцов – однокурсник, военврач, вечный бродяга, ищущий приключений на пятую точку.
– Здорово, Марк, у нас в полевом хирургов не хватает катастрофически. Санавиация не вывозит. Ты же вроде восстановился? Съезди со мной на две недели, покрутись. Тебя там никто ни о чём спрашивать не будет, там только руки нужны.
Те самые две недели и были той командировкой, из-за которой я впервые пропустил субботу.
Я вернулся оттуда другим человеком. Знаете, что там было? Там было всё просто – стол, раненый, осколки, кровь и никакой биографии. Никто не знал, что я гений и сволочь. Я был доктор, и этого было достаточно.
Впервые в жизни этого было достаточно…
В городе у меня оставались субботы, на которых я умирал, и порог, на котором меня не было.
Решение зрело всё лето. Я говорил себе красивые слова: сыну нужен не такой обрубок отца по субботам на несколько часов. Мальчик привязывается, а я всё равно ничего не могу ему дать, кроме зоопарка, да и Дарине будет легче дышать в городе, где меня нет.
Вру.
Сейчас, спустя годы, скажу как есть: я бежал от её взгляда сквозь меня. И от самого себя.
Меня от себя тошнило.
В последнюю субботу я поднялся с Тёмкой до самой квартиры, хотя обычно прощался внизу. Хотел сказать обо всём сказать ей, стоял на пороге, смотрел в глаза Дарины – самые красивые и грустные глаза во всём мире – и не смог.
– Спасибо тебе. За него. Ты всё делаешь правильно, – сорвалось с моих губ.
Она не поняла, конечно. А я не объяснил.
Трус. В десяти сантиметрах от правды – и трус.
Дальше я продал квартиру, доставшуюся мне от покойных бабушки с дедушкой. Оформил у юриста поручение: алименты – двадцать пятого числа, автоматически, до Тёмкиного двадцатипятилетия.
Я собирался туда, откуда возвращаются не все, и планировал собственное отсутствие так же тщательно, как когда-то планировал двойную жизнь. Хоть какая-то польза от моих талантов.
На седьмой день рождения я отправил ему фрегат. Готовый, собранный мастером, под стеклом. Наш, недоклеенный, мы уже не закончим...
А потом я выбросил сим-карту.
Можете судить, я заслужил. Скажу то, что думал – чистая ампутация лучше гангрены. Звонить раз в месяц, обещать и не приезжать, растягивать прощание на годы – это гангрена, она гниёт и отравляет. Отрезать одним движением – больно, но заживает чище.
Я ошибался, разумеется. Я узнаю об этом через восемь лет, когда увижу глаза своего взрослого сына.
Но тогда я сел в машину Гришки Стрельцова и уехал туда, где у меня не было биографии.
***
Про следующие четыре года рассказывать особо нечего – не потому, что нечего, а потому, что многое нельзя.
Скажу, что можно.
Полевой госпиталь – это конвейер. Стол, следующий, стол, следующий. Осколочные, минно-взрывные, ампутации. Мальчишки, у которых под наркозом лица становятся совсем детскими. Я оперировал по шестнадцать часов, спал по четыре, и впервые за всю мою блестящую карьеру моя работа была очищена от меня самого.
Комплекс Бога, кстати, там слетает за первую неделю. Когда теряешь троих за смену – не потому, что ошибся, а потому, что физика осколка сильнее твоих рук – быстро понимаешь своё место в иерархии.
Ты не Бог. Ты санитар у Бога. Подай-принеси-зашей. Вот и вся твоя миссия.
Мне это место подошло.
Письмо о маме догнало меня с опозданием в полтора месяца – почта туда ходит, как хочет. Сердце не выдержало – тихо, во сне. В день её похорон – я потом высчитал по датам – я стоял на столе четырнадцать часов, вытаскивая с того света парнишку-сапёра.
Вытащил.
Я не заплакал. К тому времени я разучился. Просто вышел ночью из палатки, стоял под чужими звёздами и говорил ей – туда, вверх:
– Прости, мама, за то, что понял тебя так поздно. И спасибо, что успела сказать правду.
Двадцать пятого числа каждого месяца юрист отправлял деньги. Это была моя единственная ниточка домой. Я представлял, как Дарина покупает Тёмке кроссовки, оплачивает секцию, и это было единственное отцовство, которое я себе оставил.
Заслуженно. Всё, что у меня есть и нет сейчас – заслуженная расплата за всё, что я натворил.