Страница 26 из 41
ГЛАВА 16
ГЛАВА 16
Марк
К родителям я еду за два дня до суда и, если честно, сам не знаю, для чего.
Наверное, за подтверждением. Много лет их дом был для меня эталоном, а сейчас...
Отец встречает меня в гостиной, он сидит в кресле и читает газету, пока рядом вьётся моя мама и предлагает отцу то попить, то поесть.
– А, судишься? – он опускает газету и усмехается моей же усмешкой. – Брось, всё образуется. Побесится и вернётся, бабы все возвращаются, некуда им деваться.
Я смотрю на него и у меня по спине проходит холод.
Это же я. Слово в слово.
“Побегаешь по судам, устанешь и вернёшься” – я сказал это Дарине в реанимации.
Я цитировал отца, даже не зная, что цитирую. Всю свою жизнь я думал, что я – это я. А на деле я оказался копией своего отца. Ксерокс с ксерокса и где-то там, в начале этой проклятой цепочки – дед, который тоже, наверное, делил женщин на жён и топливо.
Господи…
На кухне мать ставит передо мной чай и впервые за всё время я замечаю, какие несчастные у неё глаза.
– Мам, – говорю, глядя в чашку. – Можно вопрос? Только ответь, пожалуйста, честно.
– Спрашивай, Марочка.
– Ты ведь всегда всё знала про отца. Почему ты терпела? Только не говори, что это ерунда. Мне правда нужно знать, почему?
Мать долго молчит. Вытирает руки о фартук и садится напротив меня – ссутулившаяся женщина с истончившимися руками. Я вдруг замечаю, какая она старая. Когда она успела так постареть?
– Почему терпела… – повторяет она и смотрит куда-то мимо меня. – А я тебе скажу, сынок, если уж просишь честно. Я была в себе настолько не уверена, что боялась уйти. Понимаешь? Не мудрая я была, Марочка, а трусливая. Всё думала, а кому я нужна, а куда я пойду, а кто я без него… Твоего отца я любила больше, чем себя. Больше себя любила, вот в чём беда. Я была очень глупой.
Чашка остывает у меня в руках, а я не могу сделать ни глотка.
– Мам… А как же… Ты же говорила – “подумаешь”…
– А что мне ещё было тебе говорить? – она поднимает на меня глаза, и в них стоят слёзы тридцатилетней выдержки. – Признаться сыну, что мама – трусиха? Я себе-то в этом призналась только к пенсии… – она вздыхает. – А Дарина твоя – не я. Она себя любит правильно, как и надо. Я когда узнала, что она сразу ушла, знаешь, что почувствовала? Стыдно сказать, но гордость. Как будто она ушла за нас обеих.
Вот и всё.
Вот и вся моя правильная структура и философия на которой я строил жизнь.
Никакой мудрости не было. Была запуганная женщина, которая любила моего отца больше себя и всю жизнь называла свой страх терпением и мудростью.
А я смотрел на её страх и строил по нему чертежи. Я взял в жёны лучшую женщину из всех, что встречал, и методично, по отцовским лекалам, проверял, насколько она похожа на мою несчастную мать.
А она оказалась не похожа. Слава богу, она оказалась не похожа.
Домой я возвращаюсь затемно и долго стою у окна, не включая свет.
Итак, подведём итог, Марк Игоревич.
А итог до безумия прост. У меня была прекрасная женщина, которая любила меня. Был сын, который смотрел на меня с обожанием и считал меня героем. Был дом, в котором жило счастье.
Была идеальная жизнь…
И я разобрал её своими руками. Теми самыми золотыми руками, которые все должны были целовать.
Диагноз ясен – я клинический, самовлюблённый придурок, каких поискать.
Прогноз?
А прогноза нет. Вот что самое страшное: бывают состояния, при которых уже ничего нельзя исправить. Можно только не мешать жить тем, кого ты покалечил.
Извиниться? Смешно.
Мои извинения ей нужны, как мёртвому припарка. И потом – прощение не выпрашивают. Его либо дарят, либо нет, а дарить мне никто ничего не обязан.
Пытаться всё вернуть? Некуда возвращать и некого – того Марка, за которого она выходила, не существовало, она сама это сказала, и она была права.
Остаётся одно. Единственное, что я ещё могу сделать для этой женщины.
Не мешать. Отдать всё и уйти с дороги.
Я беру телефон и набираю юриста. Тот отвечает сонно – первый час ночи.
– Марк Игоревич? Что-то случилось?
– Слушай внимательно и не спорь. На суде признаём все требования истца. Все, полностью, без правок. Алименты увеличить против заявленных. Квартира, график, всё, что она просит – да.
В трубке повисает пауза.
– Марк Игоревич… Вы на эмоциях. Мы выиграем минимум половину позиций, я вам гарантирую…
– Ты меня услышал? – рычу я так, что сам пугаюсь своего голоса.
– Но почему? Объясните хотя бы, что я в деле напишу!
Я смотрю в тёмное окно, где отражается седеющий мужчина со шрамом через весь живот, и отвечаю.
– Это меньшее, что я могу сделать, – и кладу трубку.
В операционной я двадцать лет был Богом.
А я теперь человек, и мне теперь нужно учиться им быть всю оставшуюся жизнь.