Страница 25 из 41
ГЛАВА 15
ГЛАВА 15
Марк
Знаете, что такое ад для хирурга?
Это не боль. Это запрет на профессию.
– Никаких операций минимум полгода, Марк Игоревич. Не поднимать больше пяти килограммов. Скажите спасибо, что вообще ходите и дышите.
Спасибо.
Я говорю это слово каждое утро, стоя перед зеркалом в съёмной однушке и рассматривая аккуратный багровый рубец.
Её работа… Моя жена всегда шила лучше всех в этой больнице. После меня, разумеется.
Почти бывшая жена – повестка в суд лежит на кухонном столе, придавленная кружкой.
Много лет я жил по графику, расписанному до минуты: обход, конференция, стол, стол, стол. Теперь мой график – это лекарства по часам и прогулка до набережной со скоростью старика.
Впервые в жизни у меня появилось время на подумать и это оказалось самым страшным наказанием из всех существующих. Потому что в тишине этой однушки я сделал открытие, которое не тянуло на сенсацию, но перевернуло всё – мне некому позвонить.
Вообще некому. Телефонная книжка на четыреста контактов – главврачи, профессора, поставщики лекарств, материалов и оборудования, благодарные пациенты.
И ни одного человека, которому можно сказать, что мне плохо.
У Бога не бывает друзей. У Бога бывает паства.
А когда Бог падает или погибает – паства просто расходится по домам и находит себе нового.
Лера приходит через день с сумками продуктов и контейнерами с домашней едой. Зачем-то она начинает вить гнездо в моём почти холостяцком убежище. Раскладывает свои кремы в ванной, готовит на кухне с видом хозяйки.
Она уверена, что теперь всё наконец правильно: жена ушла, прятаться не нужно, место освободилось.
Я не гоню её, потому что, скажу честно и без прикрас – мне удобно. Кто-то готовит, кто-то подаёт таблетки…
Только смотреть на неё я почему-то больше не могу. Что-то в ней вызывает во мне лютое отвращение.
Развязка наступает в четверг, за неделю до суда.
– После суда переведёшься, – говорю я ей за ужином, не поднимая глаз от тарелки с супом. – В третью городскую или в частную клинику, куда хочешь. Я позвоню, тебя возьмут с руками и ногами.
Лера замирает с ложкой в руке.
– Что? Ты меня высылаешь? – голос у неё звенит. – Марк, ты в своём уме? Я тебя выхаживаю! Я тебя так долго ждала! Я ради тебя подругу…
– Вот именно, – говорю холодно. – Работать в одном отделении мы не будем. Это неправильно по отношению к Дарине.
Зря я произношу это имя. Честное слово, зря… От него сердце начинает колотиться, как бешеное.
– Неправильно по отношению к Дарине?! Да что ж вы все носитесь с ней, как со святой! Святая и великая Дарина, спасла мужа, ах, какая женщина! – её красивое лицо идёт багровыми пятнами и кривится. – А хочешь, я тебе расскажу про твою святую то, чего тебе никто не рассказал? Хочешь?!
– Лера…
– Она была беременна! – выкрикивает она мне в лицо. – Беременна, понял?! Пять недель! Она потеряла ребёнка в ту же ночь, пока ты валялся на её столе со своей аортой! Вся гинекология гудела, вся больница знала! Одна я тебе глаза откры…
Дальше я её не слышу.
Звук выключается – весь, разом, как будто кто-то выдернул шнур. Лера ещё что-то кричит, я вижу, как открывается и закрывается её рот, но в ушах у меня стоит только ровный белый гул.
Она была беременна.
Пять недель.
Мы хотели второго ребёнка. Дочку.
А я, лёжа в реанимации и видя перед собой бледую Дарину с неествественно прямой спиной и мертвенно-бледным лицом, торговался с ней, как на базаре…
– Мы ведь хотели второго ребёнка, дочку. Помнишь?
Господи… Я предлагал ей родить дочку через сутки после того, как она потеряла нашего ребёнка, стоя надо мной и с локтями, по локоть в моей же крови.
Она ничего мне не сказала тогда… Только стояла, впиваясь ногтями в ладонь – я же видел их, я же наблюдательный, чёрт возьми, я видел эти побелевшие костяшки и списал их на злость.
Она стояла с мёртвым ребёнком внутри своего горя и молчала, чтобы… Чтобы что? Чтобы не добивать меня, лежачего? Чтобы не разменивать своё горе на аргументы?
Есть люди, для которых чужая боль – валюта. Я всю жизнь был таким. Лера – такая же, вот она стоит напротив, довольная произведённым эффектом, глаза блестят. Рассказала, свергла соперницу с пьедестала.
А есть Дарина, которая имела в руках оружие судного дня и не нажала на кнопку, потому что для неё это было не оружие.
Это был ни в чём не виноватый ребёнок.
– …и вообще, если бы она нормально следила за собой, ничего бы… – доносится до меня сквозь гул.
Звук включается обратно.
Я медленно поднимаюсь из-за стола, и Лера осекается на полуслове. Она смотрит на меня и в её взгляде мелькает испуг.
– Марк… Маркуш, ну ты чего… Я же для тебя…
– Вон, – говорю тихо.
Я не кричу.
Крик – удел живых, а во мне сейчас живого – процентов десять, и все они заняты тем, чтобы не дать оставшимся девяноста сделать непоправимое.
– Собирай всё, что здесь твоё, и уходи вон. И запомни, никогда больше не появляйся в моей жизни. Увижу рядом – пожалеешь, что мы знакомы.
– Ты… – у неё дрожат губы. – Ты не можешь… Я год! Я всё разрушила ради тебя!
– Нет, – тихо говорю я, открывая перед ней дверь. – Разрушил я. Ты была инструментом. Не льсти себе.
Жестоко? Наверное. Но это первые честные слова, что я сказал за последний год и, по злой иронии, эти слова достались Логиновой.
Дверь захлопывается. Я остаюсь один в квартире, где пахнет её приторной ванилью, и меня внезапно перестают держать ноги.
Я – заведущий кардиохирургией, гений, Бог – сползаю по стене на пол в и сижу так до темноты.
В ту ночь я впервые в жизни не могу уснуть. Совесть, которая молчала много лет, оказывается, не умерла. Она ждала.