Страница 19 из 41
ГЛАВА 10
ГЛАВА 10
Первая перенесённая суббота случается в конце мая, когда Тёмке идёт седьмой год.
– Я не приеду завтра, – голос Марка в трубке звучит глухо и как-то сдавленно. – Командировка.
– Командировка? – я не могу сдержать удивления. – У заведующего отделением? Марк, у тебя плановые расписаны на месяц вперёд, какая коман…
– Дарина, – перебивает он, и в его голосе столько усталости, что я осекаюсь. – Просто скажи Тёме, что я приеду через субботу. Пожалуйста.
Короткие гудки.
Из груди вырывается едва слышный истеричный смешок. Вот тебе и первый перенос… В груди противно щекочет от подозрений, что время, когда Царёв был образцовым воскресным папой, подходит к концу.
Его хватило на два года…
Я стою с телефоном в руке и не понимаю, что меня царапнуло сильнее – само это его враньё или голос, которым он сказал “пожалуйста”.
Абсолютно не понимаю…
Через субботу он приезжает, но потом пропускает две подряд. Потом приезжает снова – и… Я чувствую, что происходит что-то не то. Но не понимаю, что именно.
Марк поднимается с Тёмкой до квартиры, хотя обычно прощается у подъезда. Сын, чмокнув его в щёку, убегает мыть руки, а Царёв задерживается на пороге и впервые за два года смотрит не поверх моего плеча, а прямо мне в глаза. Долго.
– Спасибо тебе, – вдруг говорит он тихо. – За него. Ты… Ты всё делаешь правильно, Дарина…
После этого он разворачивается и уходит вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.
Я стою в дверях, слушаю его удаляющиеся шаги, и по спине почему-то ползёт холодок.
Если бы я знала тогда, что это было прощание, – я бы не дала ему уйти, пока не вытрясла правду.
Но я не знала.
***
В июле Тёмке исполняется семь.
С самого утра в дверь звонит курьер и вносит огромную коробку, размером почти с самого Тёмку. Сын пляшет вокруг неё, пока я разрезаю скотч, а потом мы вдвоём замираем.
В коробке – парусник. Тот самый фрегат, о котором он бредил. Только не сборный, а полностью готовый. Собранный чужими профессиональными руками, покрытый блестящим лаком, с полной оснасткой, под стеклянным колпаком. Музейная вещь, стоящая, наверное, каких-то баснословных денег.
Без записки и открытки, но мы сразу догадываемся, от кого это.
– Это от папы! – захлёбывается Тёмка от счастья. – Мам, это же от папы, да? Я ему позвоню!
Он хватает телефон и набирает заученный наизусть номер.
– Абонент временно недоступен, – равнодушно отвечает трубка.
– Наверное, оперирует, – деловито решает сын. – Позвоню после торта.
После торта абонент всё так же недоступен. Вечером, когда расходятся гости, тоже. И на следующее утро. И через день, и через неделю, и через месяц...
В пятницу вечером, домыв после ужина посуду, я застаю Тёмку в его комнате. Он сидит на кровати, обняв коленки, и смотрит на фрегат под стеклянным колпаком.
– Мам, – говорит он, не поворачивая головы. Его голос такой тихий и печальный, что у меня сжимается сердце. – Я что-то не так сделал, да? Я, наверное, плохо спасибо сказал в прошлый раз. Или это потому, что я на дзюдо жёлтый пояс не сдал… Я плохой, и поэтому папа меня бросил?
Внутри у меня всё обрывается и летит куда-то вниз.
Вот оно, то самое, о чём предупреждают все детские психологи мира – ребёнок, которого бросили, первым делом ищет вину в себе.
Я сажусь рядом, разворачиваю его к себе за плечи и крепко-крепко обнимаю.
– Артём, посмотри на меня. Ты самый лучший сын на свете. Ты всё сделал так. Что бы ни происходило со взрослыми – ты никогда ни в чём не виноват. Запомнил?
– Запомнил, – шепчет он и утыкается носом мне в плечо.
А я обнимаю его, глажу по макушке и через его плечо смотрю на проклятый корабль.
Прощальный подарок.... Царёв больше не придёт.
В один из дней я делаю то, чего не делала несколько лет – еду к нему. Только вот в дверях съёмной квартиры меня встречает не Марк, а незнакомая женщина.
– Чего вам? – спрашивает она, и я на какое-то время застываю в ступоре.
– Здравствуйте, а… А где Марк Царёв?
– Прошлый арендатор-то? Так он съехал какое-то время назад. Я уже месяц тут живу.
Дверь перед моим носом закрывается, а я стою на лестничной клетке и чувствую себя героиней дурного сериала. Пропал, ничего не сказав. Ладно я, а сын? Он ведь себя винит в том, что папа его бросил…
Сердце сковывает холод, и я решаю продолжить поиски.
В нашей больнице кадровичка Люся при виде меня начинает суетливо перекладывать папки, и от этого у меня, почему-то, на душе возникает смутная тревога.
– Дарина Ильинична, миленькая, ну что вы у меня-то спрашиваете… Я думала вы знаете, что Марк Игоревич уволился с переводом…
– Куда переводом? – голос резко становится хриплым, и я до боли прикусываю щёку изнутри.
Она поднимает на меня несчастные глаза и молча разворачивает ко мне приказ. В графе “место перевода” стоит настолько обтекаемая формулировка, что за ней может прятаться что угодно. От частной клиники до края земли.
Главврач, к которому я вхожу без записи, разводит руками.
– Дарина Ильинична, клянусь, я сам в шоке. Лучшего хирурга потерял! Заявление принёс курьер, подпись нотариальная, всё чин по чину. Я ему звонил раз двадцать – недоступен. Думал, может, ты в курсе, вы же… – он осекается на полуслове и стыдливо отводит взгляд. – Ну, ты понимаешь.
Я понимаю.
Марк Игоревич Царёв исчез, но не насовсем, потому что двадцать пятого числа каждого месяца на карту приходят алименты, день в день, до копейки. Значит, он жив и помнит о своём сыне. И это многое объясняет – он исчез, не потому что забыл, а просто потому что так захотел.
И от этого больнее всего. Не мне – сыну.