Страница 13 из 41
ГЛАВА 7
ГЛАВА 7
Несколько долгих секунд мы просто смотрим друг на друга в полумраке реанимационной палаты, и тишину между нами заполняет только мерное попискивание кардиомонитора.
Марк первым отводит взгляд, а когда снова поворачивает голову, на его бескровных серых губах уже играет знакомая ухмылка.
Чёрт…
Даже здесь, опутанный проводами и дренажами, он умудряется смотреть на меня сверху вниз.
– Надо же, пришла, – хрипло произносит он, и в его слабом голосе я безошибочно узнаю прежние снисходительные интонации. – Проведать решила? Или совесть привела?
Я молчу и не двигаюсь с места. Пусть говорит, я пришла сюда не за извинениями и прекрасно понимаю, что их не будет.
– А знаешь, что самое интересное, Дарина? – продолжает муж, с трудом облизнув пересохшие губы. – Когда я больше всего в тебе нуждался, ты меня проигнорировала. Я умирал за рулём, рядом сидел наш сын, и я успел сделать только одно – позвонить тебе. Единственному человеку, который мог понять с полуслова… – он усмехается и качает головой. – Гордая. Не ответила на звонок и посмотри, что случилось. Я чуть не умер, Дарина. Если бы не хирург, который…
– Это была я.
Слова падают в тишину палаты раньше, чем я успеваю их обдумать.
– Что? – голос Марка становится тише, а ухмылка медленно сползает с его лица.
– Я спасла твою чёртову жизнь, – говорю я ровно, глядя ему прямо в глаза. – Несколько часов у стола, сорок минут на пережатой аорте. Твоё сердце билось в мою ладонь, пока я вслепую искала, где тебя рвёт изнутри. Так что можешь не пересказывать мне подробности.
На мониторе над его головой цифры пульса ползут вверх. Лицо у него остаётся неподвижным, но монитор не умеет лгать, в отличие от своего хозяина.
Забавно, правда? Восемь лет я верила его лицу, а надо было просто смотреть на цифры.
– Ты… – он сглатывает. – Тебе нельзя было. Родственников не оперируют.
– Некому больше было, Марк. Другого сосудистого хирурга для тебя, гения, не нашлось. Пришлось обойтись гордой женой, которая не берёт трубку.
Он молчит, переваривая услышанное, и я почти вижу, как за его высоким лбом со скрипом перестраивается картина мира.
А потом его взгляд теплеет – но не раскаянием, а расчётом. Я слишком хорошо знаю этот взгляд: так он смотрит на сложный снимок, когда находит удобный операционный доступ.
– Значит, ты меня всё-таки любишь, – негромко произносит муж, и в его голосе появляются бархатные нотки. – Что бы ты ни говорила… Когда дошло до дела – ты встала к столу и вытащила меня. Нелюбимых так не спасают, Дарина.
Господи, как же он предсказуем.
– Я спасала не мужа. Его у меня не стало ещё позавчера, в ту минуту, когда моя лучшая подруга легла к тебе в постель и сняла это на телефон. Я спасала отца моего сына, пациента на моём столе и человека, который после спасёт других людей. И, если хочешь знать всю правду до конца, – я делаю шаг ближе к его кровати, – умереть у меня на столе было бы для тебя слишком лёгким выходом. Ты будешь жить, Царёв. Долго и обязательно в полном сознании.
– А звонок? – он цепляется за последнее, что у него осталось. – Звонок ты всё-таки сбросила.
На мгновение у меня перехватывает дыхание, потому что этой раны он касается безошибочно – хирург есть хирург.
– Да, сбросила, – признаю я, и голос всё-таки вздрагивает. – Я думала, мне звонит человек, который накануне объяснял мне правила состоявшихся мужчин. Я не знала, что с твоего телефона мне звонит мой пятилетний сын, – я перевожу дыхание. – С этим я теперь буду жить, и поверь, ты не скажешь мне ничего страшнее того, что я уже сказала себе сама. Но виноватой перед тобой я себя делать не позволю.
Марк отворачивается к стене, и какое-то время в палате слышно только его тяжёлое дыхание и писк монитора.
– Чего ты пришла, Дарина? – наконец глухо спрашивает он. – Ночью, в таком виде. Что тебе нужно?
– Посмотреть тебе в глаза и сказать три вещи. Первое – операция прошла успешно, протез стоит хорошо, при должной реабилитации быстро встанешь обратно к столу. Второе – я подаю на развод. Документы получишь, когда переведут в отделение, добивать лежачего бумагами я не стану.
– Развод… – он усмехается в стену, но усмешка выходит кривой. – Из-за Лерки? Дарина, не смеши. Я тебе уже объяснял, это ничего не значит и никогда не значило.
– Знаешь, что самое страшное, Марк? – я смотрю на его профиль, на знакомую до последней чёрточки линию упрямого подбородка. – Я тебе верю. Для тебя это действительно ничего не значило – ни она, ни я, ни клятвы, ни семья. Для тебя вообще ничего ничего не значит, кроме тебя самого. И с этим диагнозом я тебя оставляю ей. Она амбициозная, ей как раз пригодится заведующий в личное пользование.
– А третье? – резко перебивает он и снова поворачивает ко мне голову. – Ты сказала, три вещи.
– Третье – про сына. Я не буду прятать от тебя Тёмку и настраивать его против отца, потому что он тебя любит, а я люблю его. Но брать моего ребёнка без моего ведома ты больше не будешь никогда. Видеться будете по графику, который утвердит суд, и это не обсуждается.
– Суд… График… – Марк морщится, прикрывает глаза, и я вижу, как на его скулах ходят желваки. – Опомнись, Дарина. Мы взрослые люди, у нас семья, положение, общая фамилия в конце концов. Хочешь, я больше не увижу Логинову? Переведу её в другую больницу одним звонком. Всё забудем, начнём сначала… – его голос снова становится бархатным, обволакивающим. – Мы ведь хотели второго ребёнка. Дочку. Помнишь, ты хотела назвать её в честь твоей мамы?
Пол качается у меня под ногами.
Дочку.
Перед глазами на секунду встаёт мой недавний сон – берег моря и маленькая фигурка в белом платье, уходящая по воде туда, где небо сливается с горизонтом. Ногти сами впиваются в ладонь, прямо в свежие полумесяцы, оставшиеся после разговора с Лерой.
Он не знает. Он лежит здесь, торгуется со мной нашей несбывшейся дочкой – и не знает, что торговаться уже нечем.
“Скажи ему” – стучит в висках.
“Скажи, и посмотри, как треснет его самоуверенность. Ударь его тем единственным, что пробьёт эту броню”
Нет.
Моё горе – не разменная монета и не оружие. Малыш не будет участвовать в этой войне, я не позволюэтому произойти.
– Поздно, Марк, – говорю я, и мой голос звучит на удивление спокойно. – Ты опоздал навсегда.
Я разворачиваюсь и иду к двери, но у самого порога меня догоняет его голос – уже без бархата, холодный и режущий.