Провалы

Соня оперлась на локоть и приподнялась, Виктор помог ей сесть и опустился рядом, устало положил руки себе на колени. Пальцы у него были разбиты, кожа на костяшках содрана до мяса. Но Виктор этого, кажется, даже не заметил, он не отрываясь смотрел на развалины дома, под которыми теперь покоился Провал.

— Я не понимаю, — сказал он наконец. — Мы вытащили их. Тех, кто провалился. Вытащили же! Или мне показалось? Я видел их, как через дымку… И не здесь, а где-то еще. — Он запнулся, спросил почти жалобно: — Я схожу с ума, да?

Соня все-таки прислонилась к его плечу щекой, вдохнула поглубже его запах и почувствовала, как ее тело расслабляется.

— Не больше, чем все мы сошли с ума, — сказала она. — Мы правда вытащили их оттуда. — Она кивнула в сторону кучи бетонных обломков. — Кого смогли. И вернули в места, из которых они исчезли… Такой круговорот получился.

— Но ведь без анкера это невозможно, — покачал головой Виктор.

Соня посмотрела на свои руки. Порезы от паутины — тонкие белесые линии поперек ладоней — уже не кровоточили, только отдавались саднящей болью. Соня убрала руки в карманы.

— Ваш папа не ошибся, анкер все это время был с нами, — сказала Соня. — Это Ольга закрыла Провал.

Виктор поднял на нее глаза. Правый чуть подрагивал от напряжения.

— Я думаю, что Ольга была стихийным анкером, кажется, старая карга так это называла. — Соня не смогла выдержать его взгляда и отвернулась к сложившимся плитам. — Так что больше никаких Провалов. Здесь, по крайней мере.

Она поднялась рывком, ноги дрожали, но мир больше не кружился перед глазами, и этого было достаточно, чтобы собраться с мыслями. Легонько погладила Виктора по плечу и направилась к Егору, который так и сидел у рухнувших плит, не слушая увещевания Ники.

— Вставай, — твердила она, прижимая к себе кота. — Тут же холодно, ты простынешь. Почки отпадут, слышишь?

Соня ждала, что Егор сейчас расскажет, что почечное воспаление вызывается бактериями, а не холодом, но он только сильнее сгорбился и даже не пошевелился. Соня опустилась рядом. Плита была ледяной, будто обратной своей стороной упиралась в вечную мерзлоту, но Егор этого не замечал — сидел, согнувшись, и смотрел себе под ноги, кусок арматуры валялся в стороне. Вокруг еще слабо вибрировал воздух, но Соня чувствовала, что последние движения Провала затихают и скоро от него здесь ничего не останется.

— Егор, — позвала Соня.

Он не поднял голову.

— Твой папа, — начала она, но дыхание сбилось, попробовала еще раз. — Твой папа… Черт. Егор, мне так жаль, милый, мне так жаль.

Соня потянулась к нему, но Егор отстранился от ее руки. Хотелось ничего не говорить. Ничего больше не говорить. Обнять его или просто остаться так, посидеть в молчании, а после подняться и уйти. И не произносить слова, что жгли ей рот. Но непроизнесенное продолжит жечь. Соню, Егора, пространство между ними, звенящую тишину и напряженное гудение. Жечь, пока не прожжет.

— Моя сестра виновата в смерти твоего папы, — выпалила Соня и попыталась поймать его взгляд, но Егор снова отвернулся, уставился куда-то вбок. — Они оба так запутались, Егор… Так измучили друг друга. И случилась большая беда. — Она сглотнула. — Я не смогла их вытащить. Прости меня, я очень старалась, но не смогла.

Егор так и сидел, легонько раскачиваясь, будто ловил далекие радиоволны. Соня решила, что он уже никогда с ней не заговорит, но он все-таки сказал:

— Я видел его. Там, в Провале. Я видел, что с ним стало. — Он помолчал. — Никто бы уже не смог его спасти. — Егор откашлялся и закончил: — Но ты попыталась, я знаю. Спасибо.

Соня рывком обняла его, Егор окаменел под ее руками. И только дышал — ровно и осторожно, будто боялся, что если собьется, то плиты снова расползутся и в щель между ними провалится весь оставшийся мир. Соня подержала его еще секунду и поднялась.

Ника наблюдала за ними, почесывая Моцарта. Когда Соня прошла мимо, хвост кота мазнул ее по щеке, а Ника легонько улыбнулась, всего на секунду, и вернулась к Егору.

— Вставай, — сказала она, склонившись над Егором, — почки же, слышишь, почки отвалятся, будешь кровью пи́сать!

— При чем тут холод и почки? — хрипло ответил Егор. — Пиелонефрит вызывают бактерии, ты в школе вообще училась?

Соня закусила губу и позволила слезам наконец-то потечь по щекам, смывая густую пыль Провала. Всхлипывая, Соня нащупала в кармане куртки пачку ментоловых сигарет — измятую за последние дни, почти пустую, в ладони она казалась невесомой. Соня выудила последнюю сигарету, похлопала по куртке в поисках зажигалки. Виктор возник рядом, посмотрел оценивающе:

— Вы уверены? Курение вредит вашему здоровью и все такое.

Соня только плечом дернула. Прикурила от мерцающего в его руках огонька. Втянула в себя ментоловый дым. На вкус сигарета была затхлой и горькой, словно пролежала в кармане с прошлой зимы. Наверное, так и было. Соня сплюнула себе под ноги.

— Какая же гадость, а.

Затушила сигарету о плиту, спрятала бычок в пачку и вернула в карман — там ему и место. Кивнула Виктору:

— Я напишу вам, хорошо? Через пару дней.

— Лучше позвоните, — сказал Виктор. — Ненавижу переписываться. Это все ваши миллениальские штучки: зачем писать, если можно сделать звонок?

— По городскому телефону, — улыбнулась Соня, продолжила уже серьезно: — Мне очень повезло вас встретить, вы даже не представляете насколько.

Виктор смешался, и Соня могла поклясться, что на его щеках проступил легкий румянец. Она еще раз кивнула ему и пролезла под ограждением, чтобы выбраться на улицу.

Город только просыпался, фонари по очереди затухали, уступая место первым солнечным лучам. У остановки звякнул утренний трамвай. Соня достала телефон и включила его. Треснувший экран нехотя вспыхнул, посыпались уведомления — пропущенные звонки, непрочитанные сообщения, — и среди них мамин номер. Соня тут же нажала вызов. Мама сняла трубку после первого гудка, хотя на часах еще не было и пяти. Голос у нее был встревоженный.

— Сонечка? Что случилось? Ты почему не спишь?..

— Мам, — перебила ее Соня, — помнишь, как я в шесть лет заболела ветрянкой?

Мама судорожно втянула воздух, ответила осторожно:

— Помню.

— Оля со мной сидела по ночам. Придумывала сказки про каких-то гномов — я уже не помню, но их было много, и они все время куда-то опаздывали. А потом сама заболела, ты нас обеих обмазывала зеленкой и говорила, что мы леопардицы болотные.

Мама тихо засмеялась:

— Помню, конечно. А почему ты спрашиваешь?