Провалы

Соня почувствовала сквозняк из чужого окна на своей коже. В горле защипало, она сглотнула и замерла, зная, что будет дальше. И чего уже никогда не случится.

Сергей лежал на ковре около журнального столика. Кровь уже не текла по его лицу, мертвые глаза смотрели куда-то сквозь Соню, сквозь Провал и сквозь все пространство, которому Сергей больше не принадлежал. Ольга сидела рядом с ним и пыталась пригладить его слипшиеся от крови волосы, но руки ее почти не слушались. Слов, чтобы окликнуть ее и утешить, Соня не знала. Через непрерывное кружение, через весь этот морок и тошноту Соня смогла только подползти и обнять Ольгу, та помедлила секунду и обняла ее в ответ.

Соня не успела подготовиться.

Горе вошло в нее, такое плотное, так долго зревшее внутри Ольги, и начало разматываться отравленным клубком: от Сергея к мертвой собаке на обочине, бесконечным долгам и плесневелым съемным комнатам, сквозь равнодушие мамы, усталость Сони, мертвого отчима и несуществующего отца. Все это навалилось разом, и Соня почувствовала, как стремительно сужаются стены и становится нечем дышать.

Она смогла только крепче стиснуть Ольгу, прежде чем Провал схлопнулся над их головами.

В палате пансионата «Светлый Дом» на смятой постели мечется старик. Седые тонкие волосы прилипли к вспотевшему лбу, простыня сбилась в жгут под ногами. Его скрюченные пальцы скребут грудь — судорожно и настойчиво, будто пытаются вскрыть грудную клетку и вырвать мучительно засевший в ней крюк. Потом старик резко делает вдох, его позвоночник выгибается, из распахнутого рта вырывается сдавленный хрип. Одно бесконечное мгновение старик висит над кроватью, изломанный невидимой силой, и опадает на простыню, мокрую от пота.

Тело безжизненно застывает, но грудь чуть заметно поднимается от слабого вдоха. Потом еще и еще. Геннадий Петрович открывает глаза — ясные, немного растерянные. Он так долго спал, он так долго не мог проснуться. Геннадий Петрович не может понять, где он, и не уверен, что знает, кто он. Геннадий Петрович медленно садится на кровати, упирается руками в матрас, чтобы не завалиться. Он оглядывает палату: белые стены, тумбочка, пластиковая кружка с водянистым компотом, прямоугольник окна, а за ним ночь и ветки березы в свете фонаря. Геннадий Петрович не помнит, как сошел снег, да и какой сейчас год, он тоже не может сообразить. Единственное, что согревает его слабое тело, — удивительная легкость, которая обычно наполняла его после успешного закрытия Провала.

Геннадий Петрович сидит еще немного, наблюдая, как колышутся березовые листья на ветру, и решительно поднимается. Память возвращается к нему ослепительными вспышками, от них кружится голова. Геннадию Петровичу нужно найти телефон и позвонить Зиночке.

Соня не запомнила, как оказалась снаружи.

Заметила только, что сначала был низкий бетонный потолок с трещиной, похожей на реку на старой карте, а потом сразу небо. Серое, с рваными краями облаков, огромное. Слишком большое после подвала. Она зажмурилась.

Виктор осторожно опустил ее на плиту. Соня чувствовала его напряженный взгляд, но прикоснуться к ней он не решился. Постоял секунду, потом его шаги зашуршали по битому кирпичу обратно.

Соня открыла глаза и уставилась в небо.

Странно, подумала она. Странно лежать вот так и не слышать гула. Его не было. Просто тишина с вкраплениями сонного города: вдалеке проехала машина, пикнул сигнал перехода через дорогу, ветер дернул железный лист на крыше. Ближе раздались голоса, потом удар металла о металл, и еще удар.

Ника присела рядом на плиту, поставила локти на колени. На руках у нее сидел ушастый кот, основательно перемазанный, с видом презрительной усталости на серьезной мордочке. Он не вырывался, но бил Нику по руке тонким хвостом.

— Моцарт, — вспомнила Соня.

Голос вышел чужим. Она откашлялась.

— Моцарт, — повторила, и на этот раз вышло живее.

Кот покосился на нее без особого интереса и отвернулся.

— Сам пришел, — сказала Ника. — Наверное, просто надоело прятаться.

Соня ждала расспросов, но Ника продолжала сидеть, задумчиво почесывая кота по морщинистой шее. Позади грохнуло. Потом еще раз, тяжелее, и земля под плитой чуть вздрогнула. Соня приподнялась на локте — Егор стоял у груды обломков с зажатым в руках куском арматуры, а Виктор, пригнувшись, выбивал из-под навалившейся конструкции перекошенную балку, на которой держался весь этот шаткий завал. Они переглянулись. Егор просунул арматуру глубже и резко рванул. Что-то внутри пролома хрустнуло. Конструкция, похожая на детский шалаш, дрогнула, нехотя просела.

Виктор отскочил в сторону. Сначала с глухим ударом сорвалась одна плита, подняв облако серой пыли, за ней поехала следующая, и весь завал со скрежетом сложился сам в себя, закрывая пролом.

Ника помолчала, прислушиваясь, Моцарт на ее руках тоже внимательно заозирался.

— Ничего не слышу, — сказала она наконец. — Совсем не гудит.

Кот на ее руках зевнул, обнажив розовую пасть и острые зубы, и снова принял скучающий вид. Небо над головой светлело медленно и неохотно, с самого края крыш дальних домов. Соня смотрела на этот край и чувствовала, как все внутри укладывается на свои места, если такие места вообще есть для того, что с ней случилось. Хотелось заплакать, но для слез тоже нужны были силы, а их хватило, только чтобы упереться затылком в плиту и остаться лежать, разглядывая, как на небе одновременно появляется солнце и блекло светит ночная луна.

Виктор присел на корточки и направил фонарик ей в лицо. Соня отвернулась.

— Дайте посмотрю на реакцию зрачков, — пробормотал он, наклоняясь ближе.

От него пахло теплой пылью и табаком, захотелось прижаться к его рубашке щекой, но Соня отстранилась.

— Все нормально…

— Соня, — раздраженно начал он.

— Виктор. — Соня попыталась улыбнуться. — Видите, я вас помню, себя помню, и год с датой тоже, можно выписываться.

Он все-таки поймал ее за подбородок и повернул к свету.

Понаблюдал немного, потом убрал фонарик и шумно выдохнул:

— Зрачки реагируют нормально, но это ничего не значит.

— Это значит, что у меня нет сотрясения.

— Я не врач, вы тоже, так что правильней нам сейчас вызывать скорую.

— И всю королевскую рать. — Соня поморщилась. — Лучше помогите мне встать.