Провалы

Там, где паутина не рвалась, она расплеталась. Медленно, нехотя, нить за нитью, словно старый свитер, если потянуть за правильную петлю. Соне казалось, что это она тянет ниточки снаружи, а вот Ольга ведет работу изнутри, выбирая, как именно дернуть, как вывернуться и отсечь белесую нить рукой, сжатым в ней анкером, чтобы напитанные щупальца Провала безжизненно падали на ковер.

— Молодец, — шептала и шептала Соня. — Еще немножко осталось, давай.

Пальцы у нее горели. Кровь текла по обоим запястьям, капала на ковер, расползалась темными пятнами. Ольга свернулась калачиком, положила голову Соне на колени и прикрыла глаза.

— Сонь, — сказала Ольга, и голос у нее стал пусть и слабым, но живым. — У меня ведь волосы никогда такими длинными не выросли бы, да?

Вместо ответа Соня осторожно прикоснулась к полупрозрачным тоненьким волосам Ольги и начала нежно перебирать их в пальцах, смахивать пыль и хлопья пепла, запутавшиеся в них.

— Зеркало мне врало все это время? — Ольга попыталась подняться, но не вышло.

— Это уже неважно. — Больше всего Соне хотелось спрятать сестру в карман ее же джинсовки и вынести из Провала, но паутина еще вилась вокруг, так просто не вырвешься.

— Я знала. — Ольга помолчала. — Конечно, я знала, что оно врет. Просто очень хотелось побыть вот такой… — она облизала пересохшие губы, — идеальной. Я бы такой и была, не сложись все по-идиотски…

Соня крепче обхватила ее:

— Будь ты идеальной, я бы тебя еще в детстве подушкой задушила.

Ольга устало засмеялась. От этого смеха нити начали рваться одна за другой, быстрее и быстрее. Паутина сползала с ног Ольги, скручивалась, рассыпа́лась в воздухе серым пеплом. Анкер становился все горячее, Соня чувствовала его через пальцы Ольги — как быстро нагревается металл, как невыносимо держать его. Ольга морщилась, но держала.

— Сережа не придет, — сказала она наконец.

— Оль… — начала Соня, но не нашла слов.

— Он меня так обидел. — Ольга смотрела мимо нее, куда-то через низкий подвальный потолок, слезы собрались в уголках ее глаз, но все никак не проливались. — Так страшно меня обидел. И я его толкнула, хотела, чтобы он перестал меня трогать, чтобы он ушел, а он упал… И все, Сонь, он упал. И все.

Ольга зажмурилась, и слезы наконец заструились по ее щекам, смывая подвальную пыль, осевшую на коже. Соня принялась смахивать их подушечками пальцев, как в детстве, когда Ольга ревела, спрятавшись от всех, кроме маленькой сестры-прилипалки.

— А знаешь, что я первое подумала… — прошептала Ольга, губы ее не слушались, — когда увидела, что у него из уха кровь течет? Я подумала: вот и хорошо, если он умрет. Потому что живой он бы ко мне обязательно вернулся, а я бы его простила, понимаешь? — Она говорила все тише и тише, Соня наклонилась, чтобы разобрать. — Это я только на секундочку так подумала, а потом поняла, что это на самом деле. И что я этого не выдержу. Мертвого Сережу не выдержу. Себя такую не выдержу. И все поехало. Стены, пол, потолок. Все поехало сразу.

— Я понимаю, — сказала Соня. — Нам, главное, отсюда выбраться. Мы потом разберемся, я понимаю…

— Нет. — Ольга чуть отстранилась, посмотрела на нее. Глаза у нее стали черными и глухими. — Не понимаешь. Но это ничего. Ты же все равно пришла.

Последняя нить лопнула. И Соня телом почувствовала, как что-то сдвинулось, переместилось и со скрежетом встало на место. Низкий гул, к которому Соня успела привыкнуть, стих так резко, что в ушах зазвенело. Анкер рассыпался в пальцах Ольги и превратился в ржавую крошку.

— Вот и все, — сказала Ольга и закрыла глаза.

Голова закружилась. Соня оперлась затылком на угол туалетного столика, зашарила взглядом по стене, чтобы хоть за что-то ухватиться. Женщина в черной шляпе с белым пером смотрела теперь не в сторону, за край картины, а прямо на Соню. В ее глазах больше не было надменности. Одна только усталость и, может быть, облегчение. Неизвестная — вспомнила Соня. Подвальная комната вертелась перед глазами, Соня закрыла глаза и позволила стремительному движению подхватить себя.

Уютная кухня с большим окном, яркие незабудки, вышитые на скатерти. Уставшая женщина вздрагивает над плитой, втягивает воздух через нос и чувствует запах гари — кастрюля вся почернела, хватает ее прихваткой, тащит к раковине, пока из соседней комнаты доносится недовольное младенческое покряхтывание, и женщина бросает кастрюлю в мойку, идет на этот плач быстро-быстро, почти бежит, подхватывает мягкое, теплое, прижимает к себе: тихо, тихо, все хорошо, мама здесь.

Подвал сделал еще один круг, увлекая Соню за собой.

Дворик с собачьей площадкой за зеленым заборчиком. Девушка стоит, схватившись за спинку скамейки, ноги ее не слушаются. У нее нет сил, чтобы выпрямиться, она не помнит, как здесь оказалась, но слышит стук когтей по асфальту, чувствует горячее дыхание и узнает пса за секунду до того, как его лохматый бок впечатывается ей в бедро, они вместе заваливаются на газон, пес лижет ей лицо, девушка смеется и плачет одновременно, зарывается пальцами в жесткую шерсть

Еще одна вспышка. Еще один выдох.

Мальчик. Он стоит на лестничной площадке перед дверью, под мышкой у него скейт, он неуверенно нажимает на звонок, потом смелее, и уже протяжно в третий раз, пока дверь не распахивается. Мама появляется на пороге, у нее красные опухшие глаза, и мальчик успевает только сказать: да чего, мам, ты чего, — прежде чем она стискивает его так, что скейт падает на бетонный пол и скатывается вниз по лестнице, отчаянно грохоча, но никто не оборачивается.

Соня катилась вместе со скейтом вниз и больше не могла ни вздохнуть, ни отвернуться. С каждым покинувшим Провал она все глубже погружалась в его схлопывающуюся воронку, но смотрела и смотрела, как рвутся нити на их измученных телах.

Вот парень сидел за столом так долго, что его шея, плечи, спина, колени и ступни забыли, зачем ему были даны. Он смотрит на экран, но на экране очень давно уже ничего нет, только курсор мигает в пустой строке. Соня шепчет: вставай, пожалуйста, а то скоро лето закончится. И парень одним движением смахивает со стола всю технику, что вросла в него, медленно поднимается, пошатываясь, идет к окну. Тянет раму — она поддается с усилием, с металлическим скрипом, но все-таки открывается. Густой летний воздух врывается в комнату и сразу заполняет ее целиком. Парень закрывает глаза.