Провалы

Квартиры, которые Сергей продает достаточно неспешно, чтобы потрахаться в каждой минимум три раза. Кухни, где они пьют кофе из чашек, купленных специально для встреч с возможными жильцами. Диваны, пахнущие химчисткой, от них потом чешется кожа на спине и бедрах. Ольга уговаривает себя, что это не стыдно, что это не то, чем кажется, что он просто еще не готов, что обязательно уйдет от жены, вот только — немного еще, немного. Она верит. Она очень хочет верить. Она ждет, что кто-нибудь — хоть кто-нибудь — выберет ее. Выберет — и останется. Сергей не остается. И его слова, последние его слова: я устал, ты меня измучила, я хочу домой. Ольга толкает его, просто толкает, она хочет только, чтобы он замолчал и никогда больше не трогал ее на чужом диване, она никогда бы не… Но ковер, но угол журнального столика, но кровь из уха тонкой темной струйкой.

И ужас.

Такой, что реальность начинает расходиться прямо под руками — пузыриться и плавиться, как пленка над огнем. Ольга сидит на полу рядом с неподвижным Сергеем и смотрит на свои руки. Короткие ногти, татуировки на пальцах. Заусенец на большом. Она отдирает заусенец. Она не может остановиться.

Соня почувствовала этот ужас всем телом. Он вошел в нее через Ольгины пальцы и заполнил все до самого горла. Соня хотела отдернуть руки, но паутина уже подхватила ее, оплела, обездвижила рядом с сестрой, чтобы они навсегда остались лежать здесь, как на старом диванчике — спина к спине.

— Оля, — выдохнула Соня, и слезы потекли у нее по щекам. — Оля, прости меня.

Ольга вздрогнула, но уже не смогла открыть глаза.

— Я не видела, — чуть слышно зашептала Соня. — Я не хотела смотреть в твою сторону, понимаешь? Мне не нравилось, что я вижу, проще было просто не смотреть…

Паутина еще крепче стиснула Соню, ноги подломились, и она завалилась прямо на Ольгу, уткнулась лбом ей в плечо и мигом промерзла от ледяной безжизненности ее тела. Теперь в отражении мутного зеркала они красовались вдвоем: ликующая Ольга встряхнула волосами и прижала к себе Соню — юную, румяную и нежную, кажется, такой она когда-то выходила замуж, ужасно злая на Ольгу, которая опоздала на роспись и заявилась к банкету в неуместных джинсах. Теперь обе победно улыбались, сверкая неживыми глазами. Соня отвернулась, чтобы не видеть их.

— Зеркало врет, — повторила Соня, оттягивая от своего горла липкое щупальце паутины. — Мы никогда не были такими красивыми и довольными. Приглядись как следует. У меня сначала были прыщи, а потом сразу морщины появились. Ты вечно носилась с обветренной физиономией. А там, — она кивнула на отражение, — мы как отфотошопленные тупые версии, ну!

Глаз Ольга открыть не смогла, но губы у нее дрогнули. И от этого по паутине пронеслась короткая, но болезненная судорога. Соня чуть вывернула запястье, буквально на несколько миллиметров, но до кармана, налившегося тяжестью горячего анкера, стало чуть ближе.

— Слушай, — сказала Соня, старательно напрягая руку, чтобы выиграть еще немного свободы, — а помнишь, как ты на мне стричь училась?

Ресницы Ольги дрогнули — она приоткрыла глаза, мутная пленка на них начала рассеиваться.

— Ты мне кривую челку отмахнула, — продолжила Соня. — И такую короткую, что ее никакие заколки не брали. Ходила как чучело.

— Ты сама дернулась, — хрипло отозвалась Ольга.

Соня извернулась, чтобы оказаться к ней поближе, но нить паутины в ответ стиснула ее еще сильнее.

— Я дернулась, потому что ты ножницами размахивала и чуть мне глаз не выколола ими.

— Ножницы были тупые.

— Оля, ты стригла меня кухонными ножницами для курицы.

Губы у Ольги дрогнули сильнее. По нити, обвивавшей ее плечо, пробежала судорога — и та чуть провисла.

— Зато бесплатно, — сказала Ольга.

— Бесплатно, — согласилась Соня. — Дешево и сердито. Особенно сердито. Мама потом три дня на тебя орала.

— Мама на меня всегда три дня орала. Это был ее базовый режим.

Еще одна нить провисла. Соня осторожно, по миллиметру, потянула руку к карману. Анкер в нем нестерпимо жегся, еще чуть — и вспыхнет.

— А помнишь, как ты меня затащила на какую-то тусовку этих своих экологических активистов? — спросила Соня. — Сказала: пойдем, это будет мило.

— Там и было мило. — Ольга оперлась на локоть и чуть приподнялась. — Мы плели фенечки, чтобы собрать денег для собачьего приюта.

— Ага, и одна из собак съела мою сумку.

— Она не съела. Она пожевала.

— Сумка стоила двадцать тысяч, Оль.

— Ого, пожертвуй ты столько денег приюту, можно было новый вольер построить…

— Ну, тогда я пожертвовала сумку. Надеюсь, собаке было вкусно.

— Зато она тебя выбрала. — Да, Ольга определенно улыбалась. — На тусовке было человек сорок, а она выбрала тебя.

Паутина на запястье Ольги медленно, почти неохотно разжалась и повисла, недовольно шевеля кончиком. Соня почувствовала пальцами край кармана, а в нем раскаленный анкер — и рывком вытащила его наружу, пока паутина ослабила хватку. Одно мгновение, и латунная втулка легла Ольге в ладонь.

— Что это? — слабо шевеля губами, спросила та.

— Анкер. — Соня по одному согнула ее пальцы, чтобы втулка оказалась зажатой в кулаке. — Прямо как ты.

Одна из нитей, что опутывали ее ноги, лопнула — тонко и резко, как струна на скрипке. Ольга вздрогнула всем телом, и воздух рядом с ней завибрировал так, что у Сони свело под ребрами.

— Больно? — спросила она.

— Да, — сказала Ольга, слабо улыбаясь. — Но это даже хорошо…

Соня неловко обхватила ее обеими руками и помогла сползти с табуретки на пол. Теперь они обе сидели на мокром ковре, и паутина лезла между ними, цеплялась за волосы и одежду. Соня и забыла, какой угловатой и жесткой бывает Ольга, если обнять ее покрепче, но держала изо всех оставшихся сил. Держала и впускала в себя все, чем Ольга исходила, как отравленной рвотой. Холодное и сырое одиночество. Жгучий, намертво въевшийся стыд за бедность. Голод по любви — настолько привычный, что Ольга давно перестала его замечать. И под всем этим — обида. Детские незакрывшиеся раны без единого рубца. По одной на каждый раз, когда Ольгу не выбирал человек, которого она сама уже выбрала.

— Смотри, я прямо сейчас тебя выбираю, — прошептала Соня ей в плечо.

Ольга не ответила. Но ее рука еще сильнее сжала анкер. Еще одна нить лопнула. Потом еще.