Свадебные люди

Несколько человек захихикали. Тогда другая студентка подняла руку и объявила: «В изнасиловании нет ничего смешного. Ни в семнадцатом веке, ни сейчас, даже если изнасиловали давно умершего белого мужчину».

— Здесь и не предполагается ничего смешного, — пояснила Фиби.

— Конечно, не смешно, его же насилуют, доктор Стоун. Сам Бог!

— То есть это типа гейское стихотворение? Бог — гей?

— Бог как раз, типа, известен тем, что не гей.

— Почему вы все смеётесь? Это правда не смешно!

— Я не пытаюсь шутить! Ты же знаешь, что я гей!

Фиби отступила и наткнулась на стол.

— Это о том, что ты понимаешь: хочешь стать лучше, — говорит Фиби. — Но не знаешь, как себя исправить. Поэтому он умоляет Господа заставить его стать лучше, исправить его.

— Это как-то нездорово, — сказал студент, и Фиби согласилась.

— Да, — сказала она. После этого Фиби мало что помнит, кроме одного из парней, стоящего у её стола: «Вы в порядке, доктор Стоун?»

— В порядке, — сказала Фиби.

Студенты уходили, кажется, совершенно прежними. Только одна девушка всё ещё возмущалась, говоря подруге: «По-моему, такое стихотворение вообще нельзя преподавать».

Фиби вернулась в свой кабинет, который, в сущности, кабинетом не был. Она была не в порядке — но, может, ещё могла прийти в порядок. Просто нужна чашка кофе. И сделать копии стихотворения Уитмена перед «Введением в литературу». Вчера времени не хватило: она была слишком занята, слишком взвинчена, делала маникюр, подкрашивала корни, готовилась к своему большому возвращению в университет. Чёрное платье для первого дня — это слишком или недостаточно? Она не видела мужа с заседания о разводе, и крошечная часть её всё ещё верила: стоит надеть чёрное платье, и они снова станут мужем и женой.

Но там была только Мия. На этот раз у ксерокса. Мия теперь всегда будет там, поняла Фиби.

— Бумагу зажевало, — сказала Мия, и Фиби кивнула: в том, что зажевало бумагу, никто не виноват. Просто иногда случается. Именно так муж сказал об их романе. Просто случилось.

Но почему? Спросить об этом мужа Фиби так и не смогла. Потому что знала почему. Она смотрела на Мию: огромные деревянные серьги, укороченные чёрные джинсы, просторный розовый пиджак, в котором она почему-то казалась ещё стройнее. И глупо было думать, что муж вернётся к ней, прельстившись простым чёрным платьем-трапецией. Поэтому так трудно злиться на Мию? Потому что где-то в глубине души Фиби знает: Мия просто лучше? Вечно стоит со своими огромными серьгами, заставляя Фиби гадать, почему Фиби всегда приходится быть собой.

— Прости, — сказала Мия.

Мия опустилась на колени. В фантазиях Фиби она всегда просила прощения именно так: буквально ползала у её ног. Фиби не верила, что это происходит на самом деле, и почувствовала, как её охватывает возбуждение.

Но тут Мия добавила: «Извини, это всего на минуту», — и Фиби страшно разозлилась. Потому что застрявшая бумага всегда отнимает больше минуты. Фиби это знала. Мия это знала. Мия начала открывать все отсеки, которые велел открыть аппарат, но всё равно ничего не получалось: она не знала, где пятый. Обычно Фиби уже помогала бы искать пятый отсек, но сейчас отказалась.

— Ты за это просишь прощения? — спросила Фиби.

Мия покосилась на стол секретаря, словно предлагая Фиби не устраивать сцену здесь, так близко к кексу Джейн. И Фиби вдруг поняла, почему любовные связи заканчиваются чьей-нибудь смертью. Её ярость была разрушительной, слишком огромной для тихого гудения этого маленького кабинета.

— Ты спала с моим мужем, — сказала Фиби. Не кричала, но достаточно громко, чтобы Джейн услышала.

— Послушай, мне жаль, что я причинила тебе боль, — прошептала Мия. — Жаль, что всё получилось именно так. Но я не жалею, что это случилось. Не могу. Я его люблю.

— Нет, это я его люблю, — сказала Фиби. — Он мой муж.

Она чувствовала себя глупо: спорит о муже с коллегой, чья рука застряла в пятом отсеке, словно та собралась принимать роды у документа. Всё должно было происходить иначе. В её фантазии Фиби вообще не упоминает мужа. Вместо этого произносит громкий, страстный монолог о том, какая Мия ужасная женщина, предательница из предательниц, позор для всех женщин, — а потом выходит из кабинета, из здания, чувствуя себя победительницей, чтобы никогда больше не вернуться.

— Он тебе не муж, — сказала Мия. — Уже нет.

Фиби чувствовала себя сумасшедшей. Будто снова стала ребёнком и плакала из-за ванны, которую отец не разрешал принять, потому что ему надо было на работу. «Ну давай, Фиби, устрой истерику, посмотрим, чего ты добьёшься», — сказал тогда отец. И тогда она усвоила: не добьёшься ничего, кроме того, что отец выйдет из комнаты.

— Я думала, ты моя подруга, — спокойно сказала Фиби. Она пыталась взять себя в руки. Не вынесет, если Мия уйдёт, оставит её одну с этим ужасным чувством.

— Я была твоей подругой, — сказала Мия. — И всегда буду жалеть, что навредила нашей дружбе.

— Навредила? Ты её уничтожила. Ты уничтожила всё. Мою жизнь. Мою работу. Мой брак.

— Ты мне правда нравишься, Фиби. И я надеюсь, что в конце концов мы всё-таки сможем как-то дружить. Но твой брак разрушила не я. Это не моя вина. Мэтт влюбился в меня только потому, что вашему браку уже пришёл конец.

Словно ставя точку в споре, Мия вытащила лист бумаги. Мия устранила замятие, но было поздно. Занятие началось пять минут назад. Фиби уже развелась. Фиби подписала последние бумаги. Её гнев ничего не мог здесь изменить.

Дверь открылась. Стэн, специалист по американской литературе, взглянул на чёрное платье и сказал: «Ого-го, Фиби, отличное платье!»

Ничего, кроме «Спасибо», она не придумала.

Потом Мия выскользнула из кабинета со своими бумагами, а Фиби ещё немного постояла, совершенно опустошённая, сровненная с землёй, словно место, куда только что упала бомба. Она пришла на занятие с пустыми руками, поздоровалась со студентами — и да, понимала, почему они никогда не здороваются в ответ. Этот урок она усвоила в прошлом месяце на йоге: инструктор поздоровался, и все ждали, пока ответит кто-нибудь другой. Все всегда надеялись, что смелым окажется кто-то другой. Они были как Фиби.

Но Фиби от них тошнило. От себя тошнило. От всего тошнило.

Не сказав ни слова, она вышла из аудитории, села в машину и поехала домой. К тому времени, как вошла на кухню, у неё дрожали руки. Что-то было не так. Она позвонила психотерапевту: может, он поможет. Но и с его голосом что-то было не так.