Свадебные люди

Глава 3

Лампы с золотыми кистями в «Бурных двадцатых» вызывают у Фиби желание выпить раньше положенного. Смешно, что она всё ещё так думает, всё ещё пытается устанавливать себе правила вроде «сейчас пить не следует», когда через несколько часов собирается покончить с собой.

Она наливает полный бокал немецкого шоколадного вина. Не станет она тратить последние часы на этой планете на тревоги. И так слишком долго тревожилась: что пить, где отдыхать, что надеть, что сказать, что возбуждает сильнее — cum или come. И какой в этом был смысл? Какая разница, как она это написала? Муж всё равно ушёл.

Фиби отпивает вина. Раздвигает портьеры — тяжёлые, сине-зелёные, достойные королевы или кинозвезды. При желании ими можно отгородиться от всего света на земле, но Фиби хочет увидеть океан. Она никогда прежде не бывала у океана. Большинство людей этот факт ужасал, а мужа очаровывал. Когда-то ему нравилось, что Фиби не мечется по свету, подчиняясь необходимости испытать всё на свете.

Но Фиби считала неправильным уйти из мира, так и не увидев океана, — так же, как считала неправильным, что Мэтт заговорил о разводе по зуму, находясь в тридцати милях от неё. Следовало ему хоть в последний раз вернуться из дома Мии и вспомнить, каким красивым был их мир. Наличники, которые он красил собственноручно. Но когда он попросил развода, шёл пятый месяц пандемии, и он сказал, что вернуться не может. Мэтт, Мия и её ребёнок уже образовали общий «пузырь» самоизоляции. Он сидел перед полкой с парижскими безделушками Мии так, словно они принадлежали ему, и говорил: «Мне так жаль». И: «Ты в порядке?» И: «Пожалуйста, скажи, что ты в порядке».

Фиби ставит на тумбочку обезболивающее для кота. Смотрит на раскинувшийся перед ней океан. Сверху вода кажется спокойной. Ровной и надёжной, как ковёр, — словно она ничего не знает о том, что будет дальше. От океана Фиби ожидала большего. Может, потому, что прочла слишком много книг Германа Мелвилла, в которых океан знает о будущем всё и каждым неистовым, громовым ударом волны предвещает смерть.

Ну и пусть. Она берёт трубку.

— Здравствуйте, — говорит она. — Можно, пожалуйста, заказать еду в номер?

Перед смертью Фиби хочет устроить себе обильный, роскошный ужин. Хочет омара и краба. Хочет есть устриц и пить вино, в последний раз разбить ложкой корочку крем-брюле.

— К сожалению, сегодня вечером, на время торжественного приёма по случаю открытия, обслуживание номеров приостановлено, — говорит Полин.

— Приёма по случаю открытия? — переспрашивает Фиби. — Она так это называет?

— Да. Мне очень жаль, что мы доставляем вам неудобства, — говорит Полин, и голос у неё по-настоящему убитый. — Прошу вас понять: после ковида у нас не хватает сотрудников.

— Да, хорошо, — говорит Фиби, но от этой новости её охватывает паника. — Совсем ничего нельзя?

— Ну, внизу, на приёме, еда есть, — говорит Полин.

Фиби кладёт трубку. Спуститься вниз она не может. На приём — совершенно точно не может. Не для того она проделала такой путь, чтобы смотреть, как счастливые люди едят дорогую еду. И ни за что её последней трапезой не станет поддельное «Орео» из свадебной сумочки или «Доритос» из автомата. Это уже как-то слишком печально.

Ну хорошо, значит, есть не будет. Да и зачем? Зачем уносить с собой в могилу вполне хороших устриц?

Но тогда она не знает, чем себя занять. На еду было отведено часа два. Предполагалось, что ужин станет последним событием её жизни. Она сидит на кровати, смотрит на воду и испытывает странное чувство: совершенно нечего делать, кроме как ощущать на лице морской ветерок. Последние десять лет дел было слишком много, а времени слишком мало. Диссертация, которую нужно было превратить в книгу. Исследования, которые нужно было превратить в презентации. Секс, который нужно было превратить в ребёнка. Студенты, которым было нужно, чтобы она управляла их жизнью. Именно так выразился вчера утром её студент Адам: пришёл к ней в кабинет и объявил, что теперь за его жизнь отвечает Фиби.

— Но я не ваш куратор, — сказала ему Фиби.

— Нет?

— Нет, — сказала Фиби.

На этом разговор бы и закончился, если бы в её кабинет не вошли муж и Мия. Кабинет одновременно служил комнатой с ксероксом и местом, где готовили кофе. Комнату отдыха для внештатных преподавателей университет так и не сделал: после сокращения бюджета в пандемию комитет приказал долго жить. Потом Боб отдал её прежний кабинет новому сотруднику — Фиби решила и на второй год пандемии продолжать преподавать дистанционно. А теперь, когда она вернулась, Боб растерялся. Посадить её было некуда, разве что рядом с кофемашиной Keurig и кексом, который принесла секретарь Джейн.

Мия и Мэтт, увидев Фиби, будто остолбенели, но быстро сказали: «Привет», — словно она была любой другой коллегой с кафедры. Фиби не могла думать. Не могла дышать. Не могла поздороваться. Она только смотрела на студента Адама, изо всех сил сосредоточившись на его носе, и произнесла: «Но, может быть, я всё-таки могу вам помочь?»

— Ну, я думаю бросить колледж, — сказал Адам. Она слышала, как муж наливает две чашки кофе, как Мия добавляет сливки. — Я хочу делать штаны.

— Вы хотите делать штаны? — спросила Фиби. Что в таких случаях спрашивают дальше, она не знала. — Какие штаны?

Муж размешивал сахар. Может, он смотрел на неё, может, узнавал чёрное платье Calvin Klein, которое она надела только затем, чтобы он вспомнил, как в последний раз трахал её в этом платье. Но заставить себя посмотреть она не могла.

— Любые. Всякие штаны, — сказал Адам.

Муж и Мия накрыли стаканчики крышками.

— Но разве нельзя делать штаны и одновременно учиться? — спросила Фиби. Тут муж и Мия ушли, Адам сказал: «Может быть», — и Фиби почувствовала, что её сейчас вырвет или она упадёт в обморок.

Потом она собрала книги и пошла на занятие, где попыталась разобрать стихотворение Джона Донна. Но студенты курса британской литературы поклонниками Донна не оказались.

— А почему Бог как бы овладевает лирическим героем? — спросил студент.

Все засмеялись. Ждали, что Фиби что-нибудь скажет, даст контекст, рамку, в которую можно поместить всё это непонятное и странное.

— По сути, это любовное письмо Господу, — сказала Фиби.

— Зачем кому-то писать любовное письмо Господу? — спросил другой студент.

— Господи, да это не любовное письмо, — сказала девушка. — Он, по сути, просит Бога его изнасиловать.

— Я тоже так понял, — сказал ещё один парень. — Но рад, что это сказала ты.