Страница 15 из 35
ГЛАВА 13
ДОБРЫНЯ
Проходят доли секунды, прежде чем мой крышак окончательно протекает, и я подхватываю малышку на руки и резко утрамбовываю в себя, наглухо сжав пальцами точеную фигурку, от которой в голове ядерный взрыв происходит. Я понятия не имею, кто первый начал поцелуй, я точно знаю, что первым его углубил и почти превратил в поедание своей девочки.
Я точно первый сошел с ума, укладывая ладони на упругие ягодицы, сжимая их и ощущая дрожание тела, отголоски наслаждения, что усиливается с каждой гребанной секундой.
Проехавших по нежной коже своей щетиной, с маниакальностью маньяка слежу за красными полосами и зализываю эти раны своих ласк как сумасшедший.
— Если…если…я сейчас еще секунду продолжу тебя целовать, меня и за уши не оторвешь. Последнее китайское… — хрипло шепчу я ей в губы, отрываясь ровно на секунды. Титанического труда стоит просто дождаться ее ответа, но когда она сама прижимается своими пухлыми губами к моим, я понимаю, что все стоп-краны давно сорваны, а мое никому ненужное джентльменство можно отправить в самый дальний ящик. Беспонтовая херня!
Проворными пальцами нахожу застежку и почти изящно расстегиваю гребанное платье, вызывающее перманентный стояк у любого половозрелого мужика. Следом пытаюсь расстегнуть и лиф, но застежка сейчас представляется, как судоку.
— Блядство! Я и забыл, как они расстегиваются, — рычу от злости и притягиваю малышку еще крепче к себе, а сам буквально за пазуху ей заглядываю, чтобы понять,как работает эта “шайтан-машина”.
Давление стучит в голове набатом, и в теле словно все наэлектризовано. Я толкаюсь бедрами, пытаюсь унять немного ту тяжесть, что придавливает меня к полу. Ярчайшими вспышками перед глазами мелькают картинки пухлой груди, пока что скрытой ажурным лифом, но сквозь который просвечивается выпуклость возбужденных сосков, чьи пики переключают на себя все мое внимание.
Дышать получается через раз, а когда мне все же удается расстегнуть блядский лифчик и освободить от оков свои сладкие персики, в голове что-то взрывается. Оковы падают к талии и больше ничего не мешает мне нежно присосаться к сладкой коже и ощутить пульсацию теперь и языком. Желание. Безумие одно на двоих.
Рвано дыша, Настенька пускает ладони в мои волосы и натягивает, а затем сильнее прижимает мою голову к своей груди, заставляя меня глубже посасывать грудь, оставлять красные следы от зубов и отметины от всасывающих ласк.
— Божеее! — всхлипывает Настенька, запрокидывая голову. В каждом ее движении чувствуется желание продолжать.
— Можно просто Добрыня Никитич и его Змей Горыныч, — толкаюсь бедрами прямо в нее, чтобы она поняла весь спектр моего желания. А платье тем временем плавно поднимается выше и выше. Чулки…твою мать, тут были чулки. Это чулки с широкой ажурной резинкой, и глаза из орбит вылетают, потому что и трусики ровно из такой же ажурной ткани, полупрозрачные и уже показывающие насколько она хочет продолжения нашего банкета. Облизываюсь и провожу пальцем вдоль складок, улавливая дрожание возбужденного тела.
— Очень красивая девочка, очень, — шепчу и снова целую, плавно поддевая ткань трусиков. Сдираю я их варварски, это слышится по звуку разрывающихся швов под давлением пальцев. Настенька только охнуть и успевает, прежде чем снова обвить мои бедра своими ногами. Кожа мягкая как бархат, и я еложу пальцами вверх-вниз, жадно впитывая в себя ее податливость.
Я отрываюсь от губ и жадными поцелуями стекаю вниз по шее, к груди, а платье так и болтается ошметками на талии, собранное как изящное напоминание моей нетерпеливости.
— Ты где так целоваться научился? — она елозит на месте, отчего грудь подпрыгивает с каждым движением, и мои глаза синхронно подпрыгивают за грудью. Очуметь какая красивая. Я от восторга сейчас лопну, словно ребенок, который получил на новый год самый заветный подарок.
Массирую покрывшуюся мурашками кожу и поддеваю пальцами сосок, осторожно прокручивая по часовой и против часовой стрелки, а сам все целую и целую. У меня цель: сначала двести ее, потом довестись самому.
— Где научился, таких больше не выпускают. Малыш, у меня презервативов нет, я же пришел с самыми серьезными намерениями. Они мне и не нужны…
— У меня есть, — она обхватывает мою шею и всматривается затуманенными глазами, в которых исключительно восторг.
— Это не входит в мои планы по продолжению рода, — смеюсь я и стекаю ниже, ниже, ниже, к самому сокровенному, и сначала массирую пальцами гпульсирубщую горошинку, а затем целую, облизываю, посасываю проталкиваю язык и собираю трепет более быстрыми ласками, а в от получаю хриплые стоны, усиливающиеся с каждой гребанной секундой.
Меня накрывает даже быстрее, чем ее. Просто хоп и уши заливает бетоном, лишь на фоне слышится вскрик пика наслаждения, и ногами Настенька сильнее оплетает мою шею. Дышать сложно, но это и не нужно.
Я резко встаю и целую ее в губы, шепча задушевное:
— Резинки?
Настенька еще дрожит в моих руках, но указывает на ящик стола, на котором мы сейчас занимаемся чем угодно, но не приготовлением пищи.
— Ты прячешь презики на кухне? В ЯЩИКЕ СТОЛА? — смех вырывается быстрее, чем успеваю среагировать.
— Так вышло! Я прятала их от мамы!
— А господи, есть мамины сыночки, а есть мамины доченьки, судя по всему? — облизываю ее пересохшие губы и делюсь сладким вкусом, который она точно не пробовала.
Настенька резко продирает глаза и опадает мне на плечо.
— Потом расскажу…Доставай.
Мне дважды говорить не нужно. Я сейчас гребанный рекордсмен по быстроте натягиванию презервативов, потому что уходит ровно двадцать, мать их, секунд, прежде чем я приставляю член к горячей пульсации и под вскрик вхожу в нее одним толчком и ловлю губами очередную порцию наслаждения. В этот раз больше своего, чем ее.
Стыдно признаться, что мне приходится тормозить, чтобы не спустить все в первые пару минут, а со мной такого не бывало с лет восемнадцати, когда сперматоксикоз мозга бывает у каждого здорового парня.
Перед глазами пеленой растекается одно желание, догнаться быстрее, но я держусь и торможу в определенные моменты, насаживая Настеньку на себя так, чтобы удовольствие растягивалось обоюдно приятно.
Она стонет и царапает мне спину, а затем замирает, но я продолжаю впиваться в нее, отчетливо понимая, что она снова догналась, но мне надо показать ей небо в звездах.