Страница 71 из 73
Глава 25 «Копия верна»
Приложения Клавдия Никитична готовила три дня.
Три книги звеньев переписывать было нельзя — они одни, — и с них снимали копии от руки, по разворотам, и на каждом развороте она писала «копия верна», ставила дату и расписывалась. Триста с лишним строк. Считать людям деньги ей давалось легче, чем это переписывать, и к вечеру второго дня она сказала, что если бы знала заранее, то весь год вела бы книги в двух экземплярах сразу.
Три льняные квитанции копировать было проще: они в четверть листа, и с них Клавдия сняла копии за час, а потом ещё полдня ходила по правлению и возвращалась к ним, потому что квитанция — бумага чужая, и ей всё казалось, что на копии не хватает чего-нибудь, что есть на подлиннике.
Кончилось это тем, что она приписала на каждой копии, какого цвета бланк и где на подлиннике стоит штамп.
Ведомость распределения — сто сорок девять фамилий с трудоднями и суммами — переписывали вдвоём: она называла, я писал, потом менялись и сверяли.
Пятого марта, в субботу, я привёз пакет Стожарову.
Кабинет у него в райкоме прежний: окно во двор, стол поперёк, три папки и чернильный прибор с одной непустой чернильницей. Прибавились две вещи: на подоконнике лежала стопка районных сводок за зиму, а на стене висел лист с расписанием весенних работ по одиннадцати хозяйствам, расчерченный от руки, и наше хозяйство стояло в нём третьим сверху, а не последним, как год назад.
Он разложил его на столе и стал смотреть не сверху, а с середины, как смотрит человек, знающий, где обычно прячут.
— Квитанций сколько?
— Три.
Он выложил их в ряд.
Двадцать девять тысяч семьсот шестьдесят. Тридцать тысяч пятьсот двадцать. И восемь тысяч четыреста восемьдесят.
Взял третью и подержал её отдельно.
— Эту зачем приложили?
Я сказал, что их три и что вы просили все.
— Я просил все, — согласился он. — Но вы сами могли бы «забыть». Я бы и не узнал, у меня в папке только сводные.
Я это, конечно, обдумывал.
Обдумывал я это два вечера и решил приложить, и решил по причине неблагородной: я знал, что рано или поздно эта квитанция всплывёт, потому что она есть в книге у Чернова и в акте повторной пробы, и всплывёт она тогда, когда меня рядом не будет и объяснить будет некому.
— Приложил, — сказал я.
— Правильно приложили. — Он положил её обратно в ряд, третьей. — Без неё это не метод, а везение.
И объяснил, и объяснял он не мне, а вслух, как объясняют самому себе, проверяя, — и тут мне наконец стало ясно, что он всё это время проверял не меня, а проверял свою собственную способность отличить сделанное от рассказанного, и что мои книги ему нужны были ровно за тем же, за чем мне нужен был Гринберг.
Три квитанции с одинаковыми цифрами доказывают, что колхоз в тот год хорошо сработал. Три разные, из которых одна втрое ниже прочих, доказывают другое: что в хозяйстве считают каждую партию отдельно, что различие видят и что различие это не прячут. Первое — итог. Второе — способ. Итог у всякого свой, а способ можно переложить в чужие руки.
— И вот ещё, — сказал он, доставая из своей папки лист.
Лист я узнал сразу.
Это была копия июльского протокола по Гари — та самая, которую я привёз ему двенадцатого августа и на которой он при мне поставил входящий номер, и на которой графы урожая тогда стояли пустые.
Теперь в них его рукой были вписаны три числа — те самые три веса, что взяли на току двадцать третьего августа.
— Сверял по акту от двадцать третьего августа, — сказал он. — Кладу четвёртым.
— Всеволод Игнатьевич…
— Не благодарите.
Вышло это ровно и, кажется, с некоторым раздражением.
— Кладу я его не для вас. Пустые графы летом и заполненные осенью на одной бумаге — единственное, чего нельзя подделать задним числом.
— А без него?
— А без него у вас там три цифры и честное слово.
Пятым приложил натуральный баланс.
Тот самый, поперёк кассы, что читался на собрании: приход, расход и шестнадцать центнеров с тремя десятыми остатка. И под чертой три строки старого — сто шестьдесят шесть центнеров зерном, тридцать четыре с малым мясом, семьсот восемьдесят людям.
Сопроводительную записку он писал при мне.
Шесть строк.
В них было сказано, что направляются такие-то приложения такого-то колхоза за такой-то год, что приложения заверены, что расхождений при сверке со сводными данными района не обнаружено, и что районный инструктор просит рассмотреть их применительно к вопросу об организации учёта в звеньях.
Ни одного слова оценки. Ни «хорошо», ни «заслуживает внимания», ни «положительный опыт».
А моей фамилии в этих шести строках не стояло вовсе.
Я это заметил и хотел спросить, а потом не стал: вопрос вышел бы такой — отчего вы меня не похвалили. Задавать его человеку, который только что своими руками приложил к пакету мою худшую квитанцию, было бы стыдно.
Он, впрочем, ответил сам, не дожидаясь вопроса.
— Фамилия там ни к чему, — сказал он, промокая записку. — Если год повторится, фамилия и так будет известна. А если не повторится, то нечего было и писать.
Пока он писал записку, я смотрел на пачку и считал, сколько раз в ней стоит одна и та же надпись.
«Копия верна». Дата. Подпись.
На каждом развороте трёх книг. На каждой квитанции. На каждом листе ведомости распределения. На натуральном балансе. И на том августовском протоколе, который Клавдия Никитична в глаза не видела, — там стояла чужая рука, но слова были те же.
Сто с лишним раз одно и то же.
В январе я считал эту её надпись придирчивостью и прямо ей об этом сказал. В марте выяснилось, что вся зима у нас стояла на разнице между «заверить» и «подписать»: подлинников трёх ведомостей у нас нет с пятого января, и если бы Клавдия тогда послушалась секретаря и подмахнула бы копии вместо оригиналов, то теперь наверх ушёл бы пакет, к которому у любого проверяющего был бы один вопрос — а где оригиналы и чья это подпись пятьдесят пятого года под документом пятидесятого.
Переписывали втроём последние два дня: она, я и Настасья Прокофьевна, которую позвали потому, что у неё разборчивый почерк и потому, что ведомость распределения — бумага, где ошибка в фамилии дороже ошибки в сумме.
Порядок был такой: одна читает вслух строку из подлинника, вторая пишет, третья следом сверяет написанное с подлинником и ставит на полях точку. Точек на каждой странице выходило по числу строк, и страницу без полного числа точек в стопку не клали.