Страница 72 из 73
На двух строках сверка не сошлась. Оба раза — в отчествах.
Опись Клавдия составила и на этот пакет — по листам, с номерами, в двух экземплярах, и Стожаров на этот раз не спорил вовсе и расписался сразу.
Пакет ушёл девятого марта.
Второе письмо от Мишки пришло восьмого.
Пришло оно на сельпо, и мне про него сказали ещё в обед; до вечера я его не забирал, а забрав, не вскрыл ни там, ни по дороге.
Восемь месяцев.
Восемь месяцев с того июльского конверта под солонкой; семь с половиной — с моего ответа, где я прямо спросил про машины; четыре — с второй записки, где про машины не было ни слова и я просил только написать хоть три слова. За эти месяцы я успел получить номер ноль семьдесят пять, потерять двадцать одну тысячу, отдать срок звеньевой, свести две ведомости, отдать подлинники, выдать людям деньги и отказаться от районной работы — то есть прожить целый год внутри одного года, а он всё это время молчал.
Он написал шесть страниц.
Про зиму: морозы у них в январе стояли такие, что солярка густела в баке и её отогревали. Про землянку, в которой всё-таки зимовали, потому что дома к ноябрю не поспели и поспели только к февралю. Про то, что в феврале переехали и что в новом доме сначала было хуже, чем в землянке, — сыро, не просохло, — и что теперь ничего.
Про то, что женится. Осенью. Зовут Нюра, она из Полтавской области, приехала в мае с эшелоном, работает на току, и он про неё написал полторы страницы, из которых я узнал, какого цвета у неё платок и что она смеётся раньше, чем договорит, — и вот на этих полутора страницах он был точно такой же, каким сидел у нас на крыльце в марте пятьдесят четвёртого, и ничего в нём за год не переменилось.
Про урожай пятьдесят четвёртого года у них — коротко и без цифр: «взяли много, а свезти было некуда, ссыпали на землю под брезент, и брезента не хватило».
А про машины было на пятой странице.
«Про машины ты спрашивал. Обе зимовали тут. Гоняли их куда-то в декабре разговоры были, а не погнали, потому что у нас с ноября своя мастерская, тёплая, с ямой и горном, я в ней и работаю. Двадцать восьмую я перебирал сам, с января по февраль, коленвал шлифовали в Кустанае, вкладыши достали чужие, подгоняли по месту двое суток. Ходит теперь лучше, чем ходила у нас. Тридцать первую делал не я, но тоже тут».
Я прочёл эти строки дважды и не сразу понял, отчего мне сделалось не по себе, потому что дурного в них не нашлось ни на грош: человек писал о работе, которую сделал хорошо и о которой имел право рассказать, и рассказывал он её мне именно потому, что я один во всей его переписке способен оценить, что значит подогнать чужие вкладыши по месту за двое суток.
Потом дошло.
Почти год — с марта пятьдесят четвёртого, с той приписки в тетради, которую я дважды заносил карандашом и дважды не довёл черты до конца, — я искал в этом деле срок. Дату возврата. Число, после которого всё станет как было. И даже вычеркнув приписку в июле рукой Клавдии Никитичны, я, оказывается, всё ещё где-то внутри ждал.
А тут никакого срока не было и быть не могло.
И не потому, что не отдают, — про «не отдают» он не написал ни слова и, кажется, об этом уже и не думал. А потому, что двадцать восьмую перебрал по месту человек, который зимой возил под неё коленвал на шлифовку в Кустанай и двое суток подгонял чужие вкладыши, и вокруг этой машины за год выросли мастерская с ямой и горном, дом, поспевший к февралю, и девушка с эшелона, работающая на току; и забрать её оттуда теперь было бы ровно то же самое, чем было забрать её у нас в марте пятьдесят четвёртого, — и никакой разницы между тем и этим я, сколько ни искал, не нашёл.
И написал он это без обиды, между делом, как пишут о работе.
Подпись стояла та же, что в июле.
«Твой друг Михайла Дроздов».
Возвращался я к этому письму после ещё не однажды и всякий раз останавливался на одном месте: он писал про шлифовку коленвала в Кустанае так, будто это в порядке вещей, будто у него под рукой всегда была область с мастерскими и станками, — а ведь ровно тот же человек год назад стоял у нас во дворе и смотрел, как двадцать восьмую грузят на платформу, и не знал, куда её везут и вернётся ли он сам.
Всё, чего мы для него боялись, с ним и случилось. И то, чего мы ему не желали, стало его хозяйством.
Мать сидела напротив и ждала.
— Женится, — сказал я.
Больше в тот вечер я не сказал ничего и отвечать не сел.
Наутро отнёс вторую страницу — ту, где про дом и про свадьбу, — Аксинье Дроздовой сам. Она читала при мне, шевеля губами, и, дочитав, спросила только, как зовут.
Одиннадцатого марта Стожаров привёз бумагу.
Бумага короткая. Вызвать председателя колхоза «Путь Ильича» Ветлугина Е. К. Двадцать первого марта. К одиннадцати. Для доклада по представленным материалам.
Клавдия Никитична прочла её через моё плечо и сказала одно слово:
— Быстро.
Двенадцатого меня вызвали в райком.
Ярцев положил ту же бумагу перед собой и не стал её читать.
— Ты как это понял?
Я сказал, как понял.
— Неправильно понял, — сказал он. — Тут написано «для доклада». Не «для беседы». Не «для решения вопроса». Для доклада.
— То есть…
— То есть тебя вызывают рассказать, как ты считал. И всё.
Он подвинул бумагу обратно.
— Никто тебе там ничего не предложит. И я никому не писал и не звонил.
— Совсем?
— Совсем. Пакет ушёл через Всеволода Игнатьевича. В записке твоей фамилии нет, а есть колхоз.
Помолчал.
— Читали книги. Не тебя.
— А если предложат?
Ярцев посмотрел на меня без всякого выражения.
— В августе я тебя спрашивал второй раз. Ты ответил в феврале. Третьего раза не было и не будет, и это я тебе тоже говорил. — Помолчал. — А если тебе предложат в области — это уже не мой район и не мой разговор.
Стожаров стоял у двери и ни разу за разговор не присел, и обронил всего одну фразу — уже когда я выходил.
— Егор Кузьмич. Возьмите с собой книги. Не копии.
— Зачем?
— Затем, что спрашивать будут по копиям, а показывать придётся подлинник.
Выехать надо было двадцать первого в шесть утра. Вернуться раньше двадцать пятого нельзя никак: одна дорога, два конца, доклад посередине.
Четыре дня.
Я сел считать, что за эти четыре дня в хозяйстве стоит, и считал не для того, чтобы отказаться, — отказаться было нельзя, — а по привычке, которую за год завёл: прежде чем взять на себя, посмотри, чем платишь.