Страница 67 из 73
Я взял карандаш и вычеркнул свою строку сам, и вычеркнул при всех, одной чертой, не спрашивая голосования и не дожидаясь, пока это предложит кто-нибудь другой, — потому что предложи это Лыков вслух, и на собрании через месяц пришлось бы объяснять людям, что выплату урезал не председатель, а член правления, и это было бы и неправдой, и подлостью разом.
Под чертой написал другую: сорок девять тысяч семьсот двадцать восемь.
Клавдия поделила.
Двадцать восемь тысяч четыреста шестнадцать трудодней. Сорок девять семьсот двадцать восемь рублей.
— Рубль семьдесят пять, — сказала она. — Ровно. Без остатка.
В банк я поехал двадцать первого.
Ехал с Пестовым, в санях, и вёз деньги в холщовом мешке за пазухой, и всю дорогу держал руку поверх.
Мороз в тот день стоял за двадцать. На переезде у Никольского встали: дорогу перемело в трёх местах, и мы полчаса пробивали её лопатой, которую Пестов возит под сеном с ноября.
В банк вошли в первом часу.
Круглов принял деньги. Пересчитал дважды. Второй раз считал не спеша, укладывая пачки по счёту, и у меня на глазах из наших льняных квитанций, из молока и из картофеля выходила одна ровная стопка на чужом столе.
Выписал документ. Раскрыл расчётную книжку.
Шесть тысяч четыреста рублей.
Тридцать восемь четыреста — вот что стояло в книжке с сорок девятого года. Рядом с этой цифрой шесть четыреста выглядели именно так, как выглядят.
— Арсений Филиппович. А остаток теперь какой?
— Остаток я вам проставлю.
— Я и сам могу вычесть.
— Не можете. — Он сказал это без всякого нажима. — У вас там не одна цифра, Егор Кузьмич. Считаю я, по своей книжке, и проставляю тоже я.
Он проставил.
Потом положил палец на строку и не убрал.
Я знал этот его палец с марта и знал, что убирать он его не станет, пока я не прочту вслух.
Прочёл.
В строке стояло не «погашено». Стояло другое: состояние счёта. И означало оно, что колхоз «Путь Ильича» с двадцать первого января числится исполняющим график. Не просрочившим.
— Вот это и есть то, за что вы платили, — сказал Круглов. — Не за шесть тысяч четыреста. За это слово.
— А долг?
— А долг никуда не делся.
Он перевернул страницу и провёл пальцем сверху вниз по графе сроков.
— График у вас годовой. Первый взнос вносится до пятнадцатого февраля. Вы внесли двадцать первого января — стало быть, за пятьдесят пятый закрылись.
Я спросил, что было бы, не внеси мы вовсе.
— Шестнадцатого февраля пошла бы просрочка. Просрочка — это уже не моё решение и не моя книжка. Это область.
Я спросил, сколько таких взносов ещё.
Круглов посчитал молча, губами, и сказал число, и число это было такое, что произносить его вслух второй раз мне не захотелось.
— При нынешнем взносе — ещё пять лет. Если ничего не прибавится.
— А если прибавится?
— Тогда меньше. — Он закрыл книжку. — Только у вас, Егор Кузьмич, за пять лет ни разу не прибавлялось. У вас в этом году первый раз вообще внесли.
Домой я вернулся двадцать второго к вечеру.
Проект доклада к годовому собранию лежал на столе недописанный, и я дописывал его до полуночи, и последний раздел получился короткий.
В нём стояли две строки, одна под другой.
Денег на трудодень за пятьдесят четвёртый год — один рубль семьдесят пять копеек.
Старого хлеба за прошлые годы, не выданного людям, — семьсот восемьдесят центнеров.
Я долго смотрел на них и так и не придумал, что написать между ними.