Страница 68 из 73
Глава 24 «Деньги на столе»
Между двумя строками я так ничего и не написал.
Доклад пролежал у меня в столе месяц, и за этот месяц я к нему возвращался раз десять, и каждый раз пробовал вставить между «рубль семьдесят пять» и «семьсот восемьдесят центнеров» какое-нибудь предложение — объяснение, оговорку, обещание, — и каждый раз вычёркивал, потому что всякое такое предложение работало в одну сторону: оно смягчало вторую строку.
Так и повёз в клуб две строки подряд, без ничего.
Собрание назначили на двадцать шестое февраля, на субботу, к шести часам.
Клуб у нас — бывшая церковная сторожка, надстроенная в тридцать восьмом, с печкой в углу и двумя керосиновыми лампами под потолком, и когда в нём набирается больше сотни человек, лампы через час начинают коптить, потому что воздуха на всех не хватает и кто-нибудь непременно приоткрывает дверь в сени, а от двери тянет по ногам.
Скамей там на восемьдесят человек. Остальные стоят вдоль стен и в сенях, и в сенях слышно хуже, и оттуда весь вечер переспрашивают.
Стол вынесли на середину, а не поставили как обычно у стены, — это Клавдия Никитична велела, и велела затем, чтобы обе ведомости лежали на виду и чтобы всякий, кому вздумается, мог подойти и посмотреть, не дожидаясь конца.
Клавдия Никитична открыла в четверть седьмого.
— Членов артели сто шестьдесят восемь. Явилось сто тридцать семь.
Лыков, сидевший в первом ряду, сказал негромко, но так, что услышали задние:
— Больше двух третей. Хоть правление переизбирай.
Никто не засмеялся.
Читал я ровно час, по часам Клавдии Никитичны.
Начал с прихода, и приход у нас за минувший год вышел такой, какого в Кулигах не слыхали с довоенных лет.
Лён — шестьдесят восемь тысяч семьсот шестьдесят рублей по трём квитанциям.
Молоко и животноводство — двадцать тысяч триста сорок.
Картофель, мелкие продажи и кузница — семь тысяч девятьсот двенадцать.
Остаток на первое марта прошлого года — тысяча двести сорок.
Всего девяносто восемь тысяч двести пятьдесят два рубля.
Зал выдохнул.
Я это услышал не как слова, а именно как выдох — общий, тёплый, семейный, — и в этом выдохе было всё сразу: и то, что за девяносто восемь тысяч можно купить, и то, что за пятнадцать лет таких цифр тут не называли, и то, что сказал их не кто-нибудь, а свой же парень, которого половина зала помнит верхом на чужой лошади.
И я в ту же секунду понял, что это самая опасная минута вечера, и что если я дам этому выдоху хотя бы минуту постоять, то потом не докажу решительно ничего: всякая последующая цифра будет уже не расходом, а отнятым.
Поэтому и не дал.
Я стал читать расход, и читал его подряд, без пауз, называя против каждой строки документ.
Крыша, сбруя, очистка и доставка семян — четыре тысячи девятьсот, по накладным и по договору с шорником.
Текущие производственные платежи — девять тысяч восемьсот восемьдесят, по счетам.
Сельхозбанк — шесть тысяч четыреста, по квитанции от двадцать первого января.
Старые счета поставщикам — пять тысяч двести, по описи, составленной ещё при прежнем председателе и никем не оспоренной.
Неделимый фонд и средства следующей посевной — двенадцать тысяч сто сорок четыре.
Неснижаемый денежный остаток — десять тысяч.
К распределению по трудодням — сорок девять тысяч семьсот двадцать восемь.
К концу этого чтения в клубе стояла та тишина, в которой слышно, как в печке садится полено.
Спросили ещё про трудодни: откуда взялись двадцать восемь тысяч четыреста шестнадцать.
Отвечала Клавдия Никитична, и отвечала она не цифрой, а тем, где эта цифра лежит. За январь и февраль пятьдесят четвёртого — две старые помесячные ведомости, принятые первого марта по описи. Дальше — сорок три субботних листа, первый за первое–шестое марта, последний за неделю по двадцать пятое декабря, и закрывающий лист за двадцать шестое–тридцать первое. Переходную неделю Клавдия разрезала по границе года: шесть декабрьских дней вошли в старый отчёт, первое января — отдельной строкой в новый. Вместе с двумя старыми ведомостями эти сорок четыре листа и дают год.
В недельной подшивке уже пятьдесят три листа: пятьдесят два субботних и один закрывающий, до двадцать шестого февраля пятьдесят пятого, ни одного пропущенного дня. Две старые помесячные ведомости лежат отдельно, в папке годового отчёта. Последние девять листов недельной подшивки, начиная с первого января, лежат за бумажной закладкой и пойдут в следующий отчёт. Всякий, кто хочет, может взять любую неделю и сложить сам, и она принесёт и подшивку, и обе старые ведомости сейчас, если попросят.
Попросили.
Она принесла подшивку — толстую, в оберточной бумаге, — и две тонкие старые ведомости, положила всё на край стола, и за весь вечер подшивку открыли трижды: двое смотрели свои строки, а один, старик из-под Заречья, листал долго и ничего не искал.
Потом я взял вторую ведомость.
— Это не деньги. Это хлеб.
И прочёл натуральную: приход тысяча пятьсот сорок девять и три, расход тысяча пятьсот тридцать три, остаток шестнадцать и три.
— Шестнадцать центнеров. На сто с лишним дворов. До нового урожая.
Обе ведомости так и лежали раскрытыми, и я их не убирал до конца.
По приходу не спросили ничего.
Все вопросы пошли по расходу, и это было правильно, и я к ним готовился весь февраль, а к трём из них не приготовился вовсе.
Спросили про пять тысяч двести старым поставщикам: отчего платим по описи, составленной при Кобылине, и точно ли там всё наше. Клавдия ответила, что опись эта лежит с пятьдесят второго года и что за три года её никто не оспорил, а кто хочет — пусть посмотрит сейчас, она тут.
Смотреть подошли двое. Один смотрел долго.
Спросили про девять восемьсот восемьдесят текущих: не много ли. Много, ответил я, и назвал, что в них входит, и на слове «керосин» кто-то в третьем ряду сказал: «А без керосину ты бы, Егор Кузьмич, ночью не ездил», — и на этом вопрос кончился.
А третий вопрос был про лён, и его задала не баба и не старик, а Захар Нечаев, который в октябре голосовал против Груниного условия: если бы первую партию приняли не по ноль семьдесят пять, сколько бы вышло на трудодень?
Клавдия ответила не считая.
— Два рубля сорок копеек.
— Вы что же, считали? — спросил Нечаев.
— Считала. В ноябре.