Страница 63 из 73
— Знал. Только я так думал: скот и есть скот. Мне лошадь зимой нужнее коровы. Без коровы до весны дотянем, без лошади не посеем.
Возразить на это было нечего, и я не возражал. Он был прав по своей части и неправ по общей, а общую часть у нас в колхозе до того дня никто не вёл, включая меня.
— Никанор Ильич, а если бы я вас спросил в ноябре?
— Так вы не спросили.
Завели вторую строку.
С первого декабря в книге кормового звена стало две выдачи: «ферма» и «конюшня», порознь, с отдельными подписями и отдельным итогом за неделю. Пестов расписался под обеими и ничего не прибавил.
А Дарья, уходя, сказала мне то, чего я от неё не ждал:
— Ты не думай, что я на него. Он лошадь спасал. Мне тоже лошадь нужна.
Шестого декабря ко мне пришли доярки.
Пришли впятером, во главе с Марьей Плахиной, и говорили все разом, и суть была одна: открыть сарай.
Сарай — это тот, что за тесовой перегородкой, куда двадцать третьего июня заложили шестьдесят возов самого сухого сена. С замком, с ключом у Пестова, со сроком неприкосновенности до первого февраля и с записью, что выдача только по решению правления.
— Егор Кузьмич, коровы тают.
— До февраля.
— До февраля они не дотянут в таком виде.
Дарья стояла тут же и молчала, и я на неё посмотрел, потому что решать это должна была она.
Она выждала, пока договорят все пятеро.
— Сарай не открою, — сказала она наконец. — И просить не буду.
— Дарья Пахомовна!
— В феврале отёл. В феврале вы ко мне придёте втрое злее, и тогда мне нечего будет вам дать, и вы будете правы, а я буду виновата.
Помолчала.
— Будем ровнять не количеством. Порядком.
И объяснила.
До того дня сено и корнеплоды выдавали по группам поровну: три группы, три равные доли. Это было просто и всем понятно, и потому так и завели.
А коровы в группах разные. В первой доятся хорошо, во второй похуже, в третьей четыре первотёлки и две старые. И сухостойным, которых к декабрю набралось десятка полтора, столько корма, сколько дойным, не нужно вовсе.
— Дойным больше. Сухостойным меньше. Молодняку своё, отдельно.
— А хватит?
— Не хватит. — Она сказала это прямо, при доярках. — Поэтому корнеплоды пойдут в кормушки. Все.
Тут стало тихо.
Корнеплодов кормового звена сняли осенью с восемнадцати гектаров, и часть их — по решению правления от октября — должна была пойти людям на трудодни, натурой, к Новому году. Про эту часть в Кулигах знали все, и знали давно, и в ноябре бабы уже прикидывали, кому сколько.
— Дарья Пахомовна, — сказал я, — это же людям обещано.
— Обещано. — Она не отвела глаз. — И я это на правлении скажу сама, и объяснять буду сама. Мне их всё равно объяснять, потому что я тут заведую.
Считали при доярках, тут же, мелом на доске.
Три группы. Дойных к декабрю — сорок одна. Сухостойных — шестнадцать. Молодняк отдельно, сорок шесть голов.
До того давали на три группы поровну. Выходило, что шестнадцать сухостойных получали столько же, сколько сорок одна дойная.
Марья Плахина посчитала первой и сказала вслух:
— Так это ж мы сами себя обкрадывали.
— Сами, — сказала Дарья. — С апреля.
Правление собралось восьмого и приняло.
Против был один Нечаев, и Нечаев сказал, что бабам он это объяснять не пойдёт, а Дарья ответила, что и не просят.
Марья Плахина спросила, что она скажет своим.
— То же, что тебе.
— А если не поверят?
— Приведи их в сарай. Пусть посмотрят, что там лежит и сколько. И пусть сами посчитают, на сколько дней этого хватит, если раздать сегодня.
Двоих она в сарай и водила, девятого, при Пестове и при замке. Больше просьб не было.
Порядок выдачи переменили с десятого.
Падение остановилось к двадцатому числу.
Никакого роста не было и быть не могло: в декабре корова, которую месяц недокармливали, прибавить не может, она может только перестать убывать. Это она и сделала.
Пятнадцатого декабря Клавдия Никитична разложила на столе квитанции.
Раскладывала она их по месяцам, слева направо, и заняли они весь стол до дальнего края, потому что молоко сдают не разом и не два раза в год, как хлеб или лён, а помесячно и круглый год, и квитанций за двенадцать месяцев набирается столько, что их обычно никто и не складывает целиком — их подшивают, сверяют по одной и забывают, а годовой итог по ферме в отчёте выводят из книги, а не из бумажек.
— Егор Кузьмич, тут два счёта. Не путайте их.
И показала.
Одна пачка — сдача по обязательным поставкам. Тут за один и тот же месяц квитанция может быть на такую сумму, что смотреть неприятно.
Вторая пачка — то, что сдано сверх обязательного, закупкой. Тут за то же самое молоко цифры другие, и разница между двумя пачками такая, что её невозможно не заметить, если положить их рядом.
— Оттого мы летом и рвались сдать больше плана, — сказала она. — Не для сводки.
Потом прибавила третье: мясо.
За год колхоз сдал двух выбракованных коров и трёх бычков, и это тоже была отдельная бумага, и деньги по ней пришли в октябре, когда я про них не помнил вовсе.
И четвёртое, мелкое: кожи, снятые с зимнего падежа ещё до меня, проданные весной, и творог, сданный в мае двумя партиями.
Складывала она долго, и складывала не потому, что цифр было много, а потому, что складывать пачками нельзя: за каждый месяц квитанций было по две и по три, и всякий раз надо было смотреть, какая из них по обязательной сдаче, а какая по закупке, и не перепутать, потому что бланки у них одинаковые и отличаются только строкой в углу, на которую при беглом взгляде никто не смотрит.
Она складывала на счётах, потом на бумаге, потом сложила второй раз в другом порядке.
Двадцать тысяч триста сорок рублей.
Сидел я над этим числом довольно долго, и в голове у меня в это время делалось то же самое, что делается у всякого, кто впервые кладёт рядом два своих заработка и видит, что они устроены по-разному.
Шестьдесят восемь семьсот шестьдесят по льну — это годовая работа тридцати шести гектаров, сорока двух человек на тереблении, трёх стлищ, девяти дней разбора под двумя фонарями и одной моей ошибки, которая обошлась хозяйству в двадцать одну тысячу с лишком и которая с точностью до дня записана в книге звена.