Страница 34 из 73
Она была права совершенно, и права не про себя, а про всякого человека вообще: всякий запас, отделённый только записью, зимой становится общим запасом, и происходит это не от нечестности, а от того, что нужда всегда конкретна, а правило всегда общее.
— Значит, стеной.
Слово это я сказал не сразу и не сам придумал: его двумя часами раньше произнесла Дарья, только другими словами, и произнесла она их дважды, а я оба раза услышал не то.
На это ушло полдня и восемь тесин.
Кузьмин поставил перегородку в дальнем конце сарая, от пола до стропил, в шесть венцов по низу и тёсом выше, с одной дверью и одним пробоем под замок. Вышло не красиво, зато крепко, и, главное, вышло вещественно: за этой стеной сено стало не «страховым фондом», а сеном, до которого надо дойти, отпереть и войти на глазах у всех.
Ключ отдали Пестову.
Мысль эта была моя, и была она, пожалуй, единственной моей мыслью за весь тот вечер. Держать ключ мог я, и это было бы естественно, потому что председатель. Но председатель — тот самый человек, к которому в январе придут просить, и придут не с угрозой, а с бедой, и всякий раз с настоящей; и человек этот, отпирая свой собственный замок, никому объяснить не сможет, отчего он отпер сегодня, а вчера не отпирал.
А Пестов не отопрёт. Не оттого, что твёрже, а оттого, что у него на этот случай есть готовый ответ, которого нет у меня: решение правления.
Записали так: из-за перегородки не выдавать иначе как по решению правления, ключ у звеньевого кормового звена, срок неприкосновенности до первого февраля. Тремя строками, и все три сочиняли втроём.
Заложили за стену шестьдесят возов — те, что пришли двадцать первого, самые сухие.
Клавдия Никитична завела отдельную страницу, и на ней стояло: шестьдесят возов, заложено двадцать третьего июня, не трогать до первого февраля, ключ у Пестова, выдача только по решению правления.
Оставшиеся сто тридцать легли в общую половину, и вот с ними начался порядок, которого в Кулигах не было никогда.
До этого сено на ферму брали так: пришла доярка, взяла охапку, унесла. Сколько взяла — никто не считал, и никто не мог сказать в декабре, куда делось то, что стояло в сентябре.
Теперь Пестов выдавал подводами, и на каждую подводу шла запись в две книги: в его — расход, в Дарьину — приход. Расписывались обе стороны.
Первые три дня было много ругани.
Доярки говорили, что раньше жили без расписок и коровы доились. Дарья отвечала им, что раньше и крышу драли. На четвёртый день ругань кончилась, потому что выяснилось неожиданное: по записям стало видно, что на ферму уходит больше, чем считалось, и что часть этого «больше» уходит вовсе не коровам.
Разбираться с этим я не стал. Не время было, и доказательств не было, и человека, которого пришлось бы назвать, я в тот момент назвать не мог.
Я только попросил Клавдию Никитичну считать по этой странице отдельно и молчать.
Дождь шёл двадцать второго и двадцать третьего. Двадцать четвёртого распогодилось, но сорок возов в валках уже почернели снизу, и брать их на корм было нельзя. Часть пошла на подстилку.
Всего к концу июня в сарае стояло сто девяносто возов.
В прошлом году к тому же числу стояло двести двадцать.
Я эти два числа поставил рядом и долго на них смотрел, и вот тут-то и вышло то, о чём я до сих пор не думал в таких словах.
В январе, когда сено кончится, ферма станет доить меньше. Молоко зимой — это единственные живые деньги, какие у нас будут между ноябрём и мартом. А пятнадцатого февраля отделению Сельхозбанка надо внести шесть тысяч четыреста рублей первым платежом, и внести их наличными.
То есть шестьдесят возов за тесовой перегородкой стояли не для коров.
Они стояли за платёж.
Стожаров приехал двадцать восьмого, в понедельник, и приехал он именно за тем, о чём предупреждал в июне: смотреть, не развалили ли в колхозе бригаду.
Проверял он часа четыре, и проверял добросовестно, чего у него не отнять.
Проверка, когда она настоящая, устроена так, что проверяемому в ней нечего делать: он сидит рядом, отвечает на вопросы, подаёт то, что просят, и всё это время у него внутри идёт совершенно отдельная работа, которая к проверке отношения не имеет и заключается в непрерывном переборе того, что могло быть сделано неправильно. Я за эти четыре часа успел вспомнить и передаточную тетрадь, и девять неотменённых нарядов, и что описание участков подписано четырьмя, а протокол о снижении базы — семерыми, и что в майском решении слово «звено» стоит в одном месте без указания, внутри чего оно создано. Ни одна из этих вещей не оказалась той, за которую он взялся, и это, между прочим, обычное дело: человек боится того, что помнит, а спрашивают его о том, что он забыл.
Он взял наряды за май и июнь и посмотрел, кто их подписывал. Он взял три звеньевые книги и общую поимённую ведомость и сверил четыре субботы подряд. Он спросил, кто ставит людей на работу и через кого идут наряды, и получил ответ, что через бригадира, и проверил это по подписям. Он сходил на картофельный клин и на льняной и поговорил там с людьми без меня, что было его полным правом и что мне, признаться, было неприятно.
Бригаду он нашёл на месте.
А нашёл он другое, и нашёл довольно быстро, потому что искал в книгах, а книги мы вели честно.
— Егор Кузьмич. У вас картофель прополот один раз.
— Один.
— По плану два.
— По плану два, — согласился я. — Второй не пройден.
— Причина?
Причина стояла в двух книгах, в записи от восьмого июня, теми самыми словами, которые три женщины сочиняли двадцать минут. Двенадцать человек, два дня, двести тридцать два часа. Взято у картофеля на лён.
Я эту запись ему и показал, потому что прятать её было и глупо, и незачем.
Он прочитал. Прочитал второй раз. Потом достал свою клеёнчатую тетрадь, но записывать не стал, а подержал её и убрал.
— Понятно.
Газету он привёз с собой и вынул уже под конец, когда мы сидели в правлении и Клавдия Никитична переписывала ему четвёртую за лето копию чего-то.
— Читали?
— Не читал. К нам ещё не пришла.
Это был номер от двадцать седьмого, с решением июньского пленума, а пленум шёл с двадцать первого по двадцать четвёртое, то есть ровно в те дни, когда мы возили сено и когда мне было не до Москвы.
Он положил газету на стол и отчеркнул ногтем место.
Место было про уход за посевами.
Я прочитал его дважды.