Страница 35 из 73
Там стояло примерно то, что стояло всегда, но стояло жёстче обычного: что уход за посевами есть решающее условие урожая, что во многих колхозах пропашные обрабатываются один раз вместо двух и трёх и что за это следует спрашивать.
— Вот. — Ноготь он со строки не убрал. — Это про вас.
— Это про нас, — согласился я.
Дальше он полистал сам и нашёл — не мне показал, а себе, — место про организацию труда и звенья.
Читал он его дольше, чем первое.
Я в это время сидел и молчал, и молчал не из скромности.
Дело в том, что всякое слово, какое я мог бы тут произнести, прозвучало бы одинаково и одинаково скверно: я же говорил. А я, между прочим, ничего не говорил и говорить не мог, потому что в мае, когда мы заводили звенья, никакого пленума ещё не было и быть не могло, и опирались мы не на него, а на бумагу четырнадцатилетней давности, найденную в шкафу у агронома МТС. И вот это обстоятельство — что моя правота случайно совпала с бумагой, вышедшей полтора месяца спустя, — было для меня в тот момент не поводом для торжества, а причиной беспокойства, потому что всякий, кто хоть раз видел, как одна и та же линия меняется дважды за три года, знает цену такому совпадению.
Стожаров дочитал и сложил газету.
— У вас это с мая.
— С мая.
— На каком основании?
— На том же, что я вам показывал четырнадцатого. Постановление тридцать первого декабря сорокового года.
— Помню. — Он положил газету во внутренний карман портфеля. — Егор Кузьмич, я вам скажу одну вещь, и вы её, пожалуйста, запомните правильно. То, что теперь про это написано в газете, вам ничего не прибавляет. Вы это завели раньше — значит, вы это завели на свой страх, и на своём страхе оно и стоит. Если бы у вас развалилась бригада, я бы вам эту газету не показал, а написал бы то, что видел.
— Я понимаю.
— Не уверен, что понимаете, — сказал он. — Вам теперь начнут говорить, что вы угадали. Вы не угадали. Вам просто пока везёт.
Он собрал бумаги и стянул портфель ремнём поверх замков — я этого за ним раньше не видел и понял так, что бумаг в нём сегодня больше обычного.
— Второй прополки чтоб не было к пятнадцатому июля, — прибавил он уже в дверях. — Я про неё спрошу.
Пров Данилыч Лыков сидел всё это время в углу и за четыре часа не подал голоса ни разу, а когда Стожаров уехал, встал и спросил:
— Ты понял, чем ты за эту бумагу заплатил?
— Понял.
— Не уверен. — Он свернул шапку. — Ты заплатил двумя прополками картошки. Той самой, у которой я тебе в мае базу сшибал. Теперь я тебе её сшибу ещё раз, к осени, и на этот раз ты сам попросишь.
Записку Гринберга принёс в тот же вечер мальчишка со станции.
Записка была на четверть листа, карандашом, и в ней стояло четыре строки:
«Егор Кузьмич. Был на Гари двадцать шестого проездом, не застал Вас. Сорняк по трём полосам разошёлся не так, как мы с Вами предполагали в мае. Ничего не трогайте до моего приезда. Буду в первых числах июля. И. Гринберг».