Страница 33 из 73
Глава 12 «Четыре сухих дня»
Косить начали восемнадцатого, в пятницу, с четырёх утра.
Спорили накануне, до полуночи. Спор был короткий по существу и длинный по разговору.
Лугов у нас три. Ближний, за околицей. Средний, у старицы. И дальний, за Гарью, четыре версты.
Трава на дальнем лучше всех. Она там ложится в валок тяжело, стоит выше пояса, и в хороший год с него берут почти столько же, сколько с двух других вместе.
Я хотел дальний.
— Не пойдёт.
— Почему это?
— Вывозка.
Он объяснил в три фразы, и объяснение было такое.
Скошенное сено сохнет двое суток, если ясно. Потом его надо взять. С ближнего берут за полдня. С дальнего — сутки, потому что четыре версты туда и четыре обратно, а подвод у нас на всё про всё восемь.
Четыре сухих дня. Два на сушку, полтора на вывозку с ближнего. Впритык.
С дальнего — не выходит никак.
— А если оставить сохнуть и вывезти после дождя?
— Тогда оно сгниёт, — сказал Пестов. — Мокрое сено в валке горит за трое суток. Сгорит на месте, и ни возить будет нечего, ни жалеть.
Я стоял и считал.
Трава на дальнем лучше на треть. Может, на половину. И вся она пропадёт, если небо соврёт.
Трава на ближнем хуже. И она будет в сарае.
— Ближний.
— Ближний, — согласился Пестов.
Тут надо признаться в одном. Мне это решение далось трудно, и далось трудно не оттого, что я жалел траву, а оттого, что без малого за четыре месяца председательства я привык считать, что правильное решение — это то, которое даёт лучший результат. А тут выяснилось, что правильное решение — это то, которое даёт худший результат наверняка вместо лучшего с погодой.
Разница между этими двумя правилами и есть всё хозяйство.
Косили косами и одной конной косилкой.
Косилку эту Нечаев чинил три дня и починил в ночь на восемнадцатое. Она у нас с довоенных лет, и главная её беда — пальцы: их семнадцать, а запасных не было ни одного. Нечаев сковал четыре.
Косилка идёт быстро и берёт широко. Только по кочковатому она не идёт вовсе, а ближний луг у нас кочковатый по краю.
Значит, так: середину машиной, края руками.
Косцов вышло девять. Косят с четырёх до девяти, пока роса. По росе коса идёт, по сухому — рвёт.
Из девяти пятеро — старики. Косить умеют все, а хорошо косят немногие: коса берёт не силой, а тем, чтобы вести её от бедра и не поднимать пятку.
Первым идёт лучший. За ним второй, уступом в два шага. Так до последнего.
Порядок этот не для красоты. Если задний пойдёт вровень, он положит валок на чужой прокос, и оба валка потом не разберёшь при гребле.
Первым у нас шёл Савелий Иванович. Ему шёл семьдесят третий.
Я вышел на третий день и встал шестым. Продержался до половины седьмого, потом отбивал косу дольше, чем нужно, и на этом кончил.
Отбивают на бабке, молотком, и звук у отбивки такой, что по нему за версту слышно, кто отбивает первый раз, а кто сороковой.
К девяти отбивают косы и расходятся до пяти вечера.
С пяти опять косят.
Гребли и ворошили бабы, весь день, без росного перерыва. Ворошить надо дважды: в полдень и часа в четыре, иначе низ валка остаётся сырым и в стогу пойдёт греться.
Людей вышло тридцать три. Девять косцов, шестнадцать на гребле и ворошении, восемь на подводах.
Из этих тридцати трёх шесть — от Дарьи.
Отдавала она их в четвёртый раз за месяц, отдавала молча и, отдав, подошла и сказала одно:
— Часы пиши. Как в июне.
— Запишу.
— И срок мне назначь.
Срок я назначить не мог: сроки на возврат назначала она сама, по правилу, которое они с Груней завели три недели назад и в которое я не входил.
— Назначишь сама.
— Тогда ладно.
Девятнадцатого и двадцатого стояло сухо и ветрено, и сено сохло быстро, быстрее обычного.
Двадцатого начали возить.
Подвод было восемь: четыре исправные майские, две за месяц починил Нечаев, ещё две на три дня взяли под расписку с подворья.
Возили с четырёх утра и до темноты, восемью подводами. Чтобы подвода не стояла, две пары навивали на лугу, две принимали у сарая, и пустой воз сразу шёл обратно. Двадцатого сделали шестьдесят одну ездку. Двадцать первого — семьдесят две. К четырём часам двадцать второго — ещё пятьдесят семь.
Ездка устроена так. Подвода идёт на луг порожняя. Двое навивают, один на возу утаптывает и вяжет бастрыком. До сарая полторы версты. Там скидывают, и один остаётся в сарае метать.
Метать в сарай труднее, чем стоговать в поле. В поле мечешь наружу и видишь стог. В сарае мечешь под крышу, в темноте, и место кончается раньше, чем сено.
Метал Никанор Ильич сам, все три дня, и никого к этому не подпустил.
— Отчего сами, Никанор Ильич?
— Оттого, что зимой брать буду я.
Двадцать второго к обеду небо закрылось.
Дождь пошёл двадцать второго в четвёртом часу, и пошёл он ровный, обложной, из тех, что стоят по двое суток.
К этому часу с ближнего луга было вывезено сто девяносто возов.
На лугу оставалось около сорока, в валках, и эти сорок мы теряли, и все это понимали, и никто про это ничего не сказал.
Сорок возов, оставшихся в валках, почернели снизу за первые же сутки, а к концу вторых стали греться. Разбирать их не стали: гретое сено корове не дашь, а вывозить его — значит занять восемь подвод на день ради подстилки.
Часть всё-таки взяли, на подстилку, и брали её уже в конце июня, шестью ездками, между делом.
Вечером двадцать второго я пришёл в сарай и застал там спор.
Спорили Пестов и Дарья, и спорили не зло, а тяжело, как спорят люди, которые оба знают, чем кончится.
— Ты пойми, — говорил Пестов. — Это надо отделить.
— Отделить, — говорила Дарья. — А доить я чем буду в декабре?
— В декабре у тебя будет то, что вон там.
— А в феврале?
Тут я и услышал то, ради чего, как выяснилось, стоило прийти.
Пестов хотел отделить часть сена в неприкосновенный запас: не трогать до февраля ни при каких обстоятельствах. Дарья была не против. Дарья спрашивала другое: чем это отделение будет держаться.
— Запишем в книгу.
Оба посмотрели на меня, и посмотрели одинаково.
— Егор Кузьмич, — сказала Дарья. — В январе придёт ко мне доярка и скажет: корова не встаёт. И я пойду в сарай. И книгу твою я в этот момент вспомню, конечно. Только корова-то не встаёт.
— И возьмёшь.
— И возьму, — сказала Дарья. — И буду права. И ты меня не осудишь, потому что ты сам придёшь и скажешь: бери.