Страница 32 из 73
Десятого прошли четыре гектара с половиной. Двадцать шесть человек.
Это меньше, чем я прикидывал, и меньше вдвое.
Прикидывал я по числу рук: двадцать шесть человек, десять часов, тридцать шесть гектаров. Выходило по бумаге пять дней. На деле вышло, что рук не двадцать шесть, а меньше: подростки работают вполсилы, двое старших идут медленно, а сам ряд неодинаков — где чисто, там идёшь, где осот, там стоишь.
Груня это знала с первого дня и мне не сказала.
— Отчего не сказали?
— Вы бы не поверили.
Одиннадцатого пошёл дождь. Не сильный, к вечеру.
Двенадцатого работали по мокрому.
Мокрая земля налипает на обувь комом. Через полсотни шагов на каждой ноге по фунту. Сбиваешь о ботву — налипает опять.
Темп упал вдвое.
Груня ввела свой порядок с первого дня, и порядок был такой: кончила ряд — зови.
Она подходила, шла по принятому ряду до конца, смотрела и говорила одно слово: «принят». И записывала.
Не в конце дня. Сразу.
— Отчего сразу?
— Оттого, что к вечеру никто не вспомнит, чей это был ряд.
Двенадцатого, после обеда, она вернула два ряда.
Один был Тихоновой-младшей. Пропущено было немного: полоса шагов в двадцать, где под самыми стеблями остался пырей, невыдернутый и прикрытый сверху.
Второй ряд был её собственный.
Она прошла его утром, по сухому, и, вернувшись к нему после обеда, стояла над ним минуты две.
— И этот переделать, — сказала она бабам. — Мой.
Возражений не было. Тихонова пошла на свой ряд, Груня на свой, и оба ряда переделали до вечера.
Про руки надо сказать отдельно.
К третьему дню ладони у всех одинаковые: зелёные от стеблей, с чёрной каймой под ногтями, которая не отмывается. Осот колет через кожу. Пырей режет по суставам. У кого потоньше кожа, тот к четвёртому дню работает в тряпках, обмотанных на манер варежек, и от тряпок работа идёт медленнее вдвое.
Пелагея Зыкова, ушедшая в мае на картошку, пришла в эти два дня вместе со своим звеном и полола наравне, и полола, надо признать, лучше всех, и ряды её Груня принимала не глядя, и это была единственная поблажка, какую я за пять дней видел.
Я в эти дни полол вместе со всеми, четыре часа двенадцатого, и Груня приняла у меня один ряд из двух.
Второй я переделывал в темноте, и переделывал плохо, и она приняла его с оговоркой, которую записала в книгу: «принят с замечанием».
Двенадцатого была суббота, и вечером обе книги легли на стол Клавдии Никитичне.
Они не сошлись.
У Груни стояло двести сорок часов. У Дарьи двести тридцать два.
Разница вышла из-за двоих: одна баба ушла в первый день после обеда — заболел ребёнок, — а другая пришла на второй день позже на два часа. Груня писала по числу вышедших, Дарья по числу отработавших.
Спорили минут десять. Не о том, кто прав, а о том, как считать впредь.
Постановили: писать по отработанному, а вышедших не считать вовсе. Обе книги исправили в тот же вечер, и обе исправила не Клавдия Никитична, а сами звеньевые, каждая свою, при другой.
В общую ведомость двести тридцать два часа пошли только после этого.
По дням вышло так: десятого двенадцать, одиннадцатого тринадцать с половиной, двенадцатого по мокрому семь с половиной, тринадцатого пятнадцать, четырнадцатого до трёх часов ещё двенадцать.
Всего шестьдесят гектаро-проходов за пять дней.
Тридцать шесть было по площади. Шестьдесят — по проходам, потому что две ближние прошли дважды, а дальнюю один раз.
Кончили четырнадцатого, в понедельник, к трём часам.
Две ближние делянки прошли по два раза. Дальнюю, за оврагом, — один раз, потому что времени на второй не осталось.
Она так и осталась хуже двух других: реже, ниже, засорённее. Это было записано в книге пятого июня, до всякой работы, и в тот же вечер записано ещё раз, после.
Этот долг стоял в двух книгах.
Вечером, часу в девятом, ко мне пришёл Пестов. Он не сел и шапку не снял.
— Егор Кузьмич. Небо видал?
Небо я видел. Оно с обеда стояло высокое, чистое, без единого хвоста на западе, и ветер шёл ровный, северо-восточный.
— Видал.
— Четыре дня, — сказал Пестов. — Может, пять. Больше не будет.
— Ты к чему?
— К сену, — сказал он. — Мне надо семь.