Гёрлхуд

3. Хороший аппетит

Этой осенью я не хотела учиться по-настоящему. Другие второгодники тоже не могли почерпнуть нового из программы старших курсов. Мы тасовали между собой специальности всех классов и мне моя выборка наскучила уже в третий раз. Я жила только лишь подготовкой к празднику.

Времлада Хроноповна многозначительно посмотрела на смету, которую я предоставила по закупкам ей на стол. Большую часть списка составляла еда; попытавшись учесть разнообразные предпочтения, я чуть-чуть превысила лимит по продуктовому набору. Тысяч эдак на сто. Я поёрзала в кожаном стуле и эхом заскрипела на весь просторный кабинет. Оголённые из-за короткой юбки ноги вспотели, и я прилипла.

— У вас хороший аппетит, Арахнова, – сказала она, поджав губы. Сегодня директриса выглядела ровесницей моей мамы: чуть за сорок, седые виски, приталенный чёрный пиджак. – Но чем он оправдан?

— Как вы знаете, мы долго крутили концепцию. И решили сосредоточиться на том, что волнует всех студентов, – я драматично сжала кулаки и потрясла ими в воздухе. – Общность! Поэтому продукты подобраны так, чтобы всем было чем перекусить.

— Это вы после драки прозрели? – Времлада чуть улыбнулась и склонила голову набок. – Не интересовались, куда исчезла Аида?

Я прокашлялась.

— Я постаралась учесть и её вкусы, если можно так сказать. Как мне передали знакомые, она не хочет выходить из комнаты из-за инцидентов, но..

— То есть нет.

Времлада сильно ошибалась, но признавать этого нельзя. Я отвернулась, чтобы избежать её взгляда; и уставилась в шкаф-витрину, на которой были сложены слитки продуцированного страха высшей пробы. Тёмно-фиолетовые переливающиеся субстанции в тонких стеклянных контейнерах с блестящей окантовкой, которая подчёркивала драгоценность этого ресурса.

Наше общество изымало у людей страх, чтобы потреблять его как витаминные добавки к еде. Но затем люди смелели чуть ли не до смерти – разбивались на машинах, прыгали с крыш ради интереса и тыкали друг другу в головы чем попало – и страх потребовался им обратно. Чуть по чуть наши предки начали его продавать и теперь на страхе умеренно мы жили все, однако люди всё равно стали чем-то вроде скота после Бесстрашного восстания, которое нечистые силы подавили. Но среди нашего общества страха, как и любого ресурса, лишены бедные и полны богатые. Среди людей тоже остались влиятельные прошлого мира, но они даже из дома не выходили, настолько были богаты фобиями.

— Плетёна, вы со мной?

— Да-да, – я заморгала и взъерошила волосы руками, чтобы взбодриться. – Вы сможете сегодня оплатить счёт?

Времлада снова не сдержала улыбки. Она поднялась со своего роскошного места, а затем прошлась по кабинету от стола до окна. Взяла специальную тряпочку, протёрла частичку настолько большой панорамной ставни, что когда она завершала день ото дня освежать её последнюю секцию, то приходилось начинать заново с первой.

— Плетёна, я вынуждена тебе напомнить смысл существования нашего училища. Это не академия, где вы бы приобрели профессию. Это не университет, где вы бы написали великую научную работу. Это исправительная колония.

— Мы в курсе.. – Промямлила я, зная, что директрису уже не остановить. Я о своих причинах попадания сюда думать не любила и не хотела. Наглость, коснувшаяся денег, так просто мне с рук не сошла бы никогда.

— И вы здесь не потому, что заслужили. А потому что не знаете, как жить с собой в мире. Неосознанно вы вредите себе и окружающим, а потом пытаетесь это скрыть. А мы изучаем исправление, чтобы вы не боялись ошибаться. Плетёна, хочу ли я, чтобы вы, будучи паучихой, перестали желать поймать мух в паутину?

— Но я не ловлю мух..

«Они же продаются уже в карамели..», продолжила я про себя, но не стала делиться любимым лакомством вслух.

— Это метафора, – вздохнула Времлада. Наверняка в её глазах я кажусь обречённо тупой. – Хочу ли я, чтобы вы стали добрее?

— Ужас упаси! – Воскликнула я. – Надеюсь, что нет!

— Но, если вдруг вы будете доброй хотя бы секунду, как я должна отреагировать? Как мне вам помочь стать собой опять?

— Если честно, – я замялась. – Я не совсем понимаю, о чём вы.. Если счёт слишком большой, я пересмотрю меню. Я могу идти?

Вторую пару рук под корсетом свело до белого шума, намертво. Они всегда были слабее основной, но из-за того, что я выбрала их прятать, ослабели и онемели со временем совсем. Какие только зелья я не пила – ощущение их затянутости всё равно иногда ко мне возвращалось.

— Нет, – твёрдо отказала Времлада. – Вы упрямитесь, потому что боитесь правды. Но вы выросли, зная, что страх и ужас – это нужное вам, это признак удачи и повод для гордости. Тогда почему вам не по себе сейчас? Почему то, что вы пережили с Аидой, вдруг кажется вам чем-то неприемлемым? Вы не рады, что у вас появилась достойная соперница? Не можете черпать у неё страх?

Я совсем растерялась под её нажимом.

— Но у нечисти нет страха.. страх есть только у людей..

— Мы очень с вами похожи. Не только цветом волос, теперь я чаще седая, чем рыжая, ведь серебриться начала очень рано..

Она указала на мои оголённые короткими рукавами руки. Светлая блуза плотно впивалась выше локтя в кожу, которая покрылась точками. Тёмные волоски стали дыбом.

— Я тоже предчувствую перемены. И, мне кажется, вы хотите им помешать. Но время покажет.

— Времлада Хронотоповна, я не понимаю вас..

«Без обид», хотелось добавить мне, «но что-то вы начали бредить на старости лет». Никто и знал толком, сколько лет Времлада здесь всем управляла.

— Жаль. Поэтому вы застряли на семь лет здесь, Плетёна, – она разочаровано кивнула и вернулась на своё место. – Но что есть время? Бесконечная череда песчинок, плывущих в бурном океане жизни.

Она водрузила на нос очки в тонкой оправе, снова взяла в руки бумаги с меню и подписала счёт размашистым почерком. Методично вернула письменные принадлежности на места их хранения, затем сложила листок в письмо и поставила сверху выбранного чёрного конверта свою директорскую печать.

Я вцепилась руками в подлокотники и напряжённо следила за её действиями, не моргая, чтобы не уронить на юбку накатившие слёзы. Хотелось выбежать из кабинета, но я чувствовала, что меня запихнули в какой-то тест; голова была чиста, хотя мне явно хотели что-то навязать. Наверняка в моём положении любой день – это экзамен, который следовало сдать, чтобы когда-нибудь вырваться из вечной подростковости и повзрослеть по-настоящему.