Славгород

Глава сорок четвертая

Через пару часов перед парадным входом администрации затормозила несоветская черная машина. Гриша, заступившая в караул после первой смерти на площади, пошатывается каждый раз, когда затекает больная нога. В оцеплении только местные, приезжие сидят в участке и никого туда из страха не подпускают. Это она краем уха узнала от сплетничающих командиров.

Здание приказано не охранять, главное – сдержать напор, если попрут. На этой стороне Грише некомфортно, и уж тем более без Пети – ему она приказала не соваться, а теперь не знает, на кого в случае чего опереться. Черная экипировка делает их всех безликими, различить того или иного бойца можно только по запаху, и никого знакомого рядом с собой Гриша не находит.

Перед баррикадами РЁВа милиция выставляет свое ограждение, больше похожее на могильную оградку.

Юрий Корсак громко и нервно хлопает дверью автомобиля, ругается на кого-то из своих хранителей и приказывает не медлить, не засматриваться. Лагерь живет своей жизнью, но они очень хорошо отгорожены, и выцепить взглядом главарей или прочих зачинщиков невозможно. Предвестниками спасительного дождя небо затягивают тучи. За Корсаком семенит непослушный Севостьянов, зачем-то вырядившийся в костюм под стать новому правительству. Его с собой прихватили для показухи – устанавливать новый порядок. Мол, даже Надзор на нашей стороне. Самому же Севостьянову пообещали помочь с продвижением по службе – и материально, конечно.

Цоканье набоек дорогих кожаных туфель отражается от стен эхом, когда Корсак бодро вышагивает по коридору напрямик к забаррикадированному рудымовскому кабинету. Старый трус даже с внешней стороны потребовал закрыть вход к себе шкафом, и Юрий молча кивает своим соратникам, чтобы они устранили скрипучую помеху. Ничто и никто не встанет на его пути.

На столе – почти приконченный графин с алкоголем и несколько пустых рюмок, выразительно опрокинутых набок. Жалкие запасы еды на пластиковых тарелках засыхают – нечто похожее на колбасу темнеет, хлеб кощунственно черствеет. Корсак кривится от кислого похмельного запаха и ударяет ногой стул, чтобы грохот разбудил спрятавшуюся городскую «власть». Мэр на диване, вице-мэр на добротном кресле, еще несколько прихвостней человеческих – на стульях; все как один, подскакивают от шума с недовольным стоном.

— Доброе утро, друзья.

Рудым немощно кряхтит, и корсаковские ребята грубым рывком помогают ему подняться. Никто из них не обладает большой физической силой, но настырность ставит мэра в затруднительное положение. Воздух вокруг Юрия разряжается его суровым дыханием. Может, по сравнению с хищниками покрупнее, он не кажется пугающим, но жалости нет ни в его глазах, ни в его словах.

— Корсак, не до тебя сейчас, – недовольно говорит мэр, пытаясь нащупать хоть какую-то рюмку с остатком для похмелья. – И так тошно. Связи нет, помощи нет. Слово свое ты все равно не держишь, чего тебя слушать?

— Вась.. – хрипит кто-то из его друзей, протягивая ему спасительную порцию. – Чокнемся?

Жалкое зрелище не удивляет повидавшего многое Корсака. Он крепко держит себя в руках, хотя по душевному состоянию ему близка копошащаяся толпа глупых революционеров, ведомых только эмоциями. Юрий выбирает прагматичность, и путь, по которому он идет долгие годы, наконец достигает своей конечной точки.

— Вставай, – недостаточно сдержанно рявкает он вице-мэру, незаконно занимающему кресло главы города. – Севостьянов, проведи.

Тот обнажает кобуру, и заместитель испуганно отъезжает на кресле к стене, словно это его убережет. Приходится приложить немало усилий, чтобы вытащить из-за стола обрюзгшего мужчину в промокшей от пота рубашке и выкинуть его в коридор – остальные, менее значительные, выбегают сами, шепча «Боже упаси». Юрий вежливо улыбается их наивности. От раздирающей толпы никакой божок не убережет, в кого ни веруй.

Мэр остается в кабинете, замерший на диване. Он поглядывает на карту страны, на которой Славгород отмечен кроваво-красной точкой, и в это мгновение Юрий понимает, что страх делает всех похожими. Корсак никогда не боялся мятежа, но теперь он зол, что какая-то девчонка опережает события.

Стоящая рядом с Корсаком женщина хитро щурит глаза, открывая заранее подготовленную папку с документами, и хмыкает, убеждаясь в слабохарактерности уничтоженного мэра. Она, статная, взрослая и метящая в главные прокуроры в новом устройстве выжженного города юристка, осторожно смахивает носовым платком крошки со стола для переговоров и размещает бумаги на нем.

— Вам объявлен импичмент, Василий Николаевич. Не сопротивляйтесь, пожалуйста. Здесь указан весь список совершенных вами преступлений. – Юрий вежливо подсказывает, куда смотреть, указывая на длинный перечень и настоящего, и притянутого за уши. Среди них – вина в убийстве Клавы, его племянницы по линии жены. Он не скорбит о ней так, как убивается Жанна и ее сестра, но радуется возможности извлечь из этого свою личную выгоду.

— И кто же займет мое место? – Рудым оттягивает пальцем душащий воротник рубашки, и нервно поглядывает то на дверь, то на окно. И там, и там его ждет один печальный исход.

— Ваш покорный слуга! – Юрий торжественно разводит руки и кивает, благодаря за верный вопрос. – Не переживайте, я позабочусь о городе, как этого не сделали вы. При мне Славгород непременно расцветет.

— Борщевик тоже цветет..

Нервы сдают, и Василий Рудым нервно смеется, приглаживая волосы ладонью на лоб. Не удивительно, что Корсак при первой удобной возможности перехватил поводья колесницы, несущейся в пекло. Закон Славгорода запрещает гибридам занимать главенствующие должности в администрации, но в букве местной конституции перечислены конкретные виды: хорты, балии, вирии, аркуды, навы и керасты.

Подписанное мэром распоряжение о признании обадов отдельным видом – пусть и фикция, на местном уровне – самая настоящая бомба замедленного действия в жадных руках.

— Они тебя тоже разорвут, – мрачно предупреждает сдающий позиции мэр. Он подписывает согласие на проведение дознания в связи с собственным свержением. – Эта узурпация ни к чему хорошему тебя не приведет. Они считают людей монстрами, конечно, но, если они узнают, какие крысы вскормлены рядом с ними же, – это будет совсем другая ярость.