Славгород

Глава двадцать пятая

Взгляд у ее собственного отражения в зеркале – тяжелый, мертвый. Гриша представляет, что, лежа там, в ожидании инъекции, она, наверное, впервые почувствует себя живой. И это несказанная привилегия – никакого повода жить у нее не осталось. Кому-то сложно принять, что кому-то пора на покой – но это же не Гришино дело. Ее дело маленькое, и оно почти сделано.

Спать себя она укладывает с мыслью, что начнет новый день по-старому. Наденет брюки, рубашку, привычную куртку, заплетет волосы в косу и даже постарается не остаться лохматой. Прилижет брови, примет контрастный душ, чтобы не быть одутловатой весь день. Плюнет в черный камешек старой-старой Мальвиной туши и пальцами пощиплет седые-русые ресницы, которые теперь отведут внимание от мешков под глазами.

Появится Карпов со своим очередным: «Ни свет ни заря, а Рыкова уже готова служить Отечеству!» И будет прав – она всегда приходит раньше начала своей смены. Дежурная смена печально, как и всегда, будет дремать за плотным оргстеклом. Гриша нарочно громко стукнет в него ладонью, чтобы мальчуган на посту подскочил, а матерый прапорщик послал хрипло на хер.

— Туда и иду! – Безрадостно, но все же с улыбкой, Гриша завернет за угол к начальнику, своему суровому капитану, с которым даже может не успеть попрощаться – он то тут, то там, то в отъезде (хотя куда в плотном кольце съездишь-то?), то на ковре у более высокого начальства. Гриша там его не достанет, да и не пыталась никогда.

Карпов будет обиженно глядеть ей вслед. Где пропадала? Почему не приходила? А потом решит ее отпустить. Карпов всегда был мудрым мужчиной и, пусть любил ее когда-то, сейчас наконец осознал: она собака, а он палка, и наоборот, он рыбка в пруду, а она камешек. Погрызть было приятно, но рано или поздно нашлось бы занятие поинтереснее. Гриша рада, что уйдет никем не любимой – чем меньше горя, тем лучше. Совести не хватает обернуться и посмотреть напоследок в его бездонные глаза. И ладно! Не сегодня же ей умирать, успеется.

— Григория. – Капитан подскакивает в строгом приветствии, когда после тройного стука Грише разрешается войти. Рядом с ним стоит мужчина – и Гриша быстро его узнает. Его лицо было напечатано на предвыборных плакатах с лозунгами «Сделаем город лучше», развешанных по всему городу.

— Василий Николаевич. – Она чуть неловко прикладывает руку к пустой голове, и выходит так комично, что мэр города ей только улыбается и кивает. Увидеть его так близко ей все же удивительно. Невольно припоминается Ильяна и ее ненависть к Рудыму: где бы она ни шла, на всех плакатах зарисовывает его лицо маркером. Удивительно, как оно до сих пор не стерлось из Гришиной головы такими усилиями.

— Мы рады, что вы нашлись, лейтенант Рыкова.

— Я разве пропадала? – Гриша искренне удивляется, а потом одергивает себя, опомнившись. – Приношу свои извинения. Меня сопровождают некоторые передряги, связанные с последним делом. Я тут пришла с отчетом.

Она привычно махнула папкой с рапортом, которую сжимает в руке. Капитан довольно хмыкает, видя ее исполнительность, а Василий Рудым, кажется, в упор не замечает, что она остается в кабинете и держит ухо востро, как полагается существу ее вида.

Рудым – приезжий, который притворяется коренным. Его биография – филькина грамота, состряпанная местной газетой, а на каждом углу когда-то раздавали буклеты с тяжелой историей его жизни. Мол, и на меловом карьере он работал, и хлебные крошки со стола сметал только в рот. За выборами Гриша не следила, хортам право голоса редко дают, особенно служивым. Силу под контролем держать нужно, вот она и стоит смирно.

— Мы договорились? – Мэр протягивает кивающему капитану свою волосатую старую руку, покрытую пигментными пятнами. Маленький, сморщенный старик – на фоне богатырского могущества капитана он кажется не главой города, а максимум его мизинцем. Если капитан сожмет руки на его плечах и нажмет с силой, то сложит мэра вдвое. Даже какое-то наслаждение Гриша ловит от этой мысли, словно Илля ее этим злорадством заразила.

— Василий Николаевич, милиция города Славгорода всегда..

— Полиция, – брезгливо пробрюзжал мэр, почти прыснув на капитана слюной.

— ..полиция города Славгорода всегда в повышенной боевой готовности. Вон у меня какие бойцы! – Капитан гордо машет рукой в сторону Гриши, но подразумевает всех тех, кого еще не списывают, как ее. – Вы не переживайте, главное. Для здоровья вредно.

И запускает лапищу в свою густую шевелюру, пока облезлый крысиный мэр приглаживает потными ладонями свою редкую плешивую макушку.

— Лейтенант Рыкова, вас я хочу лично поблагодарить за службу перед заслуженным отдыхом. – Мэр ослепительно улыбается вставной челюстью, сделанной в Москве, и протягивает Грише буклетик, брезгуя личным контактом.

Макулатура да макулатура – на прошлой неделе туалетная бумага из магазинов поэтому, наверное, и пропала. Мэру нужна бумага для агиток, и всем пришлось отставить походы в туалет.

Охранник, все это время стоявший в углу, как мебель, вдруг активизируется – методично отодвигает Гришу, открывает руководству дверь и чуть ли не кланяется, пока тот проходит мимо. В коридоре их подхватывает второй охранник, а у КПП встречает третий. Все как на подбор – молодые, красивые, зубастые хорты.

— Я тогда пойду. – Гриша, понимая, что наслушалась лишнего, осторожно кладет папку на стол и пятится обратно к выходу, опустив взгляд.

— Стоять. – Голос капитана становится строже и суше, и Грише становится ясно, что от выволочки ей никуда не деться. Она послушно падает на стул напротив и готовится: в последний раз хочет запомнить каждое слово, каждую колкость, каждую грубость.

Капитан шуршит старыми пыльными жалюзи и выглядывает из-за них, следя за удаляющейся мэрской делегацией. Есть всего два настроения у аркуды – спокойное и яростное. По красным пятнам на напряженной шее Гриша делает выводы, что капитан вот-вот взорвется гневным криком.

— Ну каков, а? – Он цокает языком и грубым движением открывает форточку в деревянной дряхлой раме. Ручка остается у него в руках, и он отбрасывает ее куда-то в угол небольшого кабинета. Может, места в кабинете побольше, когда капитана здесь нет, но сейчас его фигура, кажется, вытесняет отсюда весь воздух. От испуга и треска она сейчас даже не дышит.