Славгород

— Что он дал тебе? – Грубо, по-отцовски, капитан выхватывает у Гриши из рук бумажку с лозунгами и гневно пробегает по ним взглядом. Словно Гриша вручила бате табель с оценками и ждет теперь, что за «четверку» по алгебре влетит как за «двойку» по физкультуре. – Ах ты гад! Ну глянь! А! – толстым коротким ногтем тычет в перечень предвыборных обещаний.

— Он переизбирается? – немного удивленно уточняет Гриша, не понимая, на что конкретно ей нужно обратить внимание. – Это плохо?

— Конечно плохо! Ни хрена толкового не сделал – и теперь опять его выбирай! – пыхтит, мечется Шатунов.

Он явно повторяет цифры от одного до десяти – аркуды обладают слишком разрушительной силой, и их принуждают к обязательной психологической терапии. Не сказать, что в городе много психологов и психотерапевтов, поэтому и рекомендации они раздают всем одинаковые.

— Я тебе что-то сказать хотел и забыл.. – Он откидывает брошюру, усаживается за стол и трет сонные глаза, зевая. Со сном до мая будет напряженка, и никто из медвежьих толком еще не вышел из зимней «спячки». – Ты когда уходишь? Надо распоряжение подписать.

Какие бы таблетки он там ни принимал, они работают. Лицо приобретает естественный смуглый золотистый оттенок, а буро-рыжие брови расслабляются, возвращая лицу выражение спокойствия и сдержанности.

— Михал-Никитич, я же не ухожу никуда.

Под рыжей щетиной опять проглядывает возмущенное волнение. Капитан долго смотрит в бумаги на своем столе и перечитывает несколько раз одни и те же слова. Громко хлопает ящиком тумбочки, копается в шкафчике, водружает на нос очки. Смотрит на бумажку – на Гришу – на Гришу – на бумажку: изучает внимательно и пристально.

— Тут у меня «заявление о добровольном уходе». Подожди, а почему не рапорт об увольнении?

Ноздри раздуваются, рукой он задумчиво чешет свою холеную буро-рыжую шевелюру.

Капитан Шатунов в милиции недавно, долгое время служил преподавателем боевых дисциплин в одной-единственной военной академии, через которую Гриша еще сама прошла молодой. Там у него под лапами росли, собственно, еще дети: в таких академиях виды смешиваются, и о будущем говорят только патриотично-торжественно. Достигнем! Совершим! Победим! Защитим! Там не было смерти, и, в отличие от Гриши, Михаил Никитич понятия не имеет, что значит «добровольный уход». Это настолько незначительная вещь для руководства силами города, что у него даже нет каких-то инструкций для этой процедуры. Проблему надо бы решить, так он думает. Просто проблему.

Гриша успокаивающе ему улыбается.

— Это законное распоряжение о том, что я списана со службы, – спокойно объясняет она, как будто не делала это тысячу раз. – Давайте я подпишу.

Она впервые проявляет инициативную наглость, выхватывает из-под растерянного носа бумажку и подписывает ее криво, наотмашь. Действия важнее слов, и говорить она уже устала. Когда рапорт подписан, она возвращает документ руководителю и встает.

— А куда ты теперь? – внимательными бусинками-глазами дядя Миша долго вчитывается в слово «уход», стараясь его понять. Тут и не нужно понимать – все за них давно поняли.

— На тот свет.