Славгород

— Но нас точно спровоцировали для него.

— Что нужно сделать, чтобы сорвать их планы? Чего они от нас ждут? – Илля прислоняется к Галии как можно ближе, как древнерусская княгиня к предсказателю перед боем. Социология – наука для нее такая неведомая, что, может, и правда что-то предсказывает. По крайней мере, к ним в РЁВ Галия точно пришла ради эксперимента. Только вот изучаемое ею общество теперь под сильной угрозой.

— Вы здесь в качестве декорации для более крупных игр, – нехотя подводит итог она. – Отвлекаете внимание, или – наоборот, привлекаете, но не к тому.. Они знают, что нападать вы не будете. Да и сами не планировали нападать на вас, это ловушка или маневр. А Шура.. – Галия тихо всхлипывает. – Неважно. Кресло мэра уже приготовлено кому-то другому. Дождутся, пока мы сами разойдемся.

— Ну нет! – Илля, не веря своим ушам, дрожит и качает головой непонимающе. Наконец ситуация открывается ей и с ранее неизвестных сторон. – Надо обмануть их ожидания. Срочно!

Ильяна старается не всматриваться в лица тех, кто решается пойти на столкновение добровольно. У всех разные причины, и она о них не спрашивает: неважно, если они сойдутся в одной и той же цели. Зильберман оглядывается на туманную линию, заваленный и расковырянный ненадежный заслон, который предстоит перемахнуть. Решиться на первый шаг тяжело, но в спину подталкивает крик тех, кто сидит и следит за ситуацией со столба электропередач.

Надо войти в здание и узнать, какого черта вообще происходит и за кем прячется Рудым.

Громкоговорители включаются будто отовсюду. Площадь затягивает мерный женский голос: «Внимание, граждане! Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Внимание! Прослушайте порядок поведения населения на территории Славгородского муниципального района..»

Решение выхватить Рудыма из милицейского шествия приходит во все разумные головы сразу. Коридор для выведения бывшей власти плотно закрывают вооруженные силовики, и Они стремятся завалить собственную баррикаду под ноги тем, кто старается беспорядок удержать. Нет больше Ильяны, нет больше Стаи, нет любого другого – осталась только Толпа.

* * *

Толпа напирает сильно, но командир приказывает любой ценой удержаться на ногах. Мужчины (или женщины?) по бокам подхватывают Гришу под локти, чтобы устоять всем одной цепочкой на месте. Они рвутся, кричат и дерутся – по краям начинаются потасовки. Рудыма ведут к машине с зарешеченной будкой, насильно опустив ему голову, но он и по собственной воле отворачивается от орущей толпы. Требуют не то освобождения, не то скорейшей расправы – но конвоир старается утянуть Василия подальше ото всех. По языку тела Гриша мельком угадывает в нем Петю. Слава Гагарину, он будет в безопасности.

Дикость, которая овладевает всеми в нещадной толкучке, и отчаяние от уведенной из-под носа цели вынуждает каждого клокотать звериными выкриками. Дотлевающий пожар встречает тушение встречным палом. Тяжело осознавать, что Ильяна тоже внутри толпы – и помочь ей Гриша не сможет. За свою жизнь она давно не переживает.

Безумие настолько заразительно, что ряды мятежников пухнут с большой скоростью и начинают подавлять сами себя. Слышатся возгласы и стычки – любой в толпе пытается сделать прыжок побольше и добраться до уже уехавшего Рудыма первым. Остановить это Ильяна не может и не хочет: общество должно пережевать и выплюнуть себя само, чтобы переродиться вновь. Поэтому она лично подхватывает подпаленный снаряд и со всей силы обрушивает его на окно первого этажа, где спрятались резервные силы – всем вместе удалось сместить милицию обратно, к самой двери.

Особо трусливый милиционер пытается нащупать за собой дверь, хоть до отступления пока далеко – им овладевает ужас. Гриша замечает это и громко требует прекратить, одергивая:

— Стой, и пусть тебя толпа затопчет. Заслужили!

Сама она рада задыхаться в тесном шлеме, но быть безликой и незнакомой для всех протестующих. С их стороны начинается непрекращающийся град камней, бутылок и других тяжелых, болезненно бьющих предметов. Что-то ранит Гришину руку, но она не замечает этой боли, стараясь придумать, как ей сбежать с линии защиты тех, кого защищать ей не хочется. Это подвело бы ее под трибунал, не будь она уже приговоренной к смерти.

В радиоволну неожиданно врывается незнакомый голос. Помехи есть, но передача идет буквально из-за стены здания, а поэтому основной смысл различим. Рации на груди некоторых шипят: «..в наступление. Повторяю: перейти в тш-ш.. открыть огонь.. объявлено в-в.. полож.. тш-ш..»

Не медля ни секунды, Гриша идет к краю толпы, распихивая своих же и бросая их под раздачу от щедрых гибридов. Она ничем не лучше других – такая же трусливая и забитая собака. Только вот если всерьез откроется огонь, Гриша обязана быть по ту сторону, плечом к плечу со своими спасителями, которым она обязана. Пусть приговор будет приведен в действие, но погибнуть она должна не зря.

Рации продолжают талдычить истеричную мантру призыва к массовому расстрелу. «Повторяю, оцеплению перейти в режим боевой готовности. Открыть огонь. Защищать здание администрации любой ценой. Приказ нового мэра Славгорода». Если опустить непрекращающиеся помехи, то сообщение должно быть таковым.

Рыкова смело стаскивает с себя шлем, чтобы лучше видеть – и чтобы ее могли увидеть тоже. Тем, кто взводит автоматы и щелкает затворами, сквозь дым шашек не видны лица живых существ, которых они выбрали мишенями. Целую ночь они кормили себя рассказами, что Славгородский конфликт – это всего лишь кошмарный сон, от которого нужно проснуться. Она зажимает уши и низко наклоняется, чтобы отбежать от пуль как можно дальше. Очереди – вверх, предупреждающие; вниз – по ногам; и самые страшные – вперед, на поражение. Шум дезориентирует, острое покалывание в бедре мешает двигаться быстро, поэтому Гриша начинает истошно кричать, пытаясь перебить ужас, охвативший ее теперь.

Ил-ля. Не имя, а предсмертный клич. Гриша срывает голос, хватает любую похожую женщину, пока продирается через кучу народа, терпит удары, которые сыплются на нее только из-за формы, и пока стрельба затихает – ибо толпа ринулась врозь, – орет еще громче, до хрипоты.