Славгород

Илля помогает оттаскивать раненых, омывая свои пыльные щеки слезами. Ей повезло выбраться из толпы и остаться сбоку, когда по разъяренным бунтовщикам открыли пальбу жалкие остатки карательной мэровской милиции. Она упрямо возвращается прямо под обстрелы, чтобы вытащить тех, кого может – лишь бы не затоптали! – потому что все происходящее исключительно ее вина. От начала – «Гриша, я хочу тебя спасти», до конца – «Я спасу тебя любой ценой». Цена эта оказалась неподъемной, истекающей кровью, кричащей от боли, предсмертно стонущей.

Гриша только чудом вырывается в середину толпы. Она идет к стреляющим затылком и даже не пытается уберечься или спрятаться – бредет по неуловимому следу и продолжает, скуля, звать Ильяну.

Сначала Ильяна слышит слабый зов. Гриша?

Затем крик становится яснее. Неужели..

Запах уже перед носом, столкновение плечом к плечу прямо посреди площади. Гриша!

Гриша хватает Ильяну за плечи и встряхивает, не веря, что смогла отыскать ее среди сотен паникующих гибридов. Та цепляется за нее в ответ и ощупывает ладонями ее лицо, желая убедиться, что перед ней живая Гриша, а не ее бесплотный дух. Фантазия может сыграть злую шутку, если душа мечется от горя.

— Это я! – громко говорит Гриша, оглушенная грохотами и раскатами за спиной. – Илля, это я! Здесь!

— Не может быть.. – она все сжимает веснушчатое лицо ледяными пальцами, – но как ты..

«Выбралась? Выжила?» – повисает тишина вместо вопроса. Ильяна сделала все, чтобы Гриша стояла перед ней сейчас – здоровая и невредимая, но поверить в это не получается ни в первую секунду, ни в тридцать пятую. Рыкова отделяет ее от толпы спиной, пытаясь укрыть от давки и нечаянных ударов локтями, а после срывает с себя бронежилет и трясущими руками накидывает его на Иллю, кое-как затягивая крепления.

— Пойдем. – Гриша мягко подталкивает оторопевшую подругу поближе к укрытиям. – Ты сделала достаточно..

— Нет. – Ильяна продолжает рваться вперед, завидев нуждающиеся руки тех, кто не имеет возможности встать. – Я должна. Я пойду. Иди в лагерь, я..

Она оборачивается к Грише лицом, чтобы вырвать ладони из крепкой хватки, без опаски пятится к толпе спиной, доверяясь всецело ей. Гриша непослушно делает шаг за ней тоже, но поток сбивается в кучу прямо перед ними, и река горожан разделяет их. Ильяну спасает накинутая Гришей броня – когда раздается без предупреждения новый залп, от которого многие лишь чудом успевают пригнуться. Теперь гибриды пятятся, плачут, хватаются за раны – но почти все остаются на ногах.

— Ильяна! Сюда! Хватайся! – зовут собратья по РЁВу с крыш машин, они на возвышении и не хотят, чтобы ту затоптали. Тянут ей руки, помогают взобраться на капот милицейской машины и налечь на лобовое стекло, чтобы передохнуть от бесконечной погони за свободой.

Такая позиция не спасет ее от пуль, но помогает осознать масштаб катастрофы. Машину ненадежно покачивает, очередные дерущиеся врезаются в уже погнутый кузов, и приходится с противным визгом вцепиться когтями в краску. Врагов в давке не различить, словно рьяная борьба идет ни за что, и жестокость смазанно мелькает перед глазами: мужчины и женщины с окровавленными руками и лицами падают и поднимаются, а затем роняют других и отбиваются от попыток уронить себя; они то расходятся, пытаясь выбраться из водоворота действа, то намеренно прыгают в него, не различая правых и виноватых. Добрые товарищи пихают в руки Ильяне мегафон, но она не знает, как докричаться до объятых гневом сердец и опустошенных насилием душ.

— Пожалуйста, прекрати это! – кричат ей сорванные голоса. – Спаси нас! – стонут жертвы города, кряхтит затоптанная властительская сила. Приказы продолжают поступать им: истеричным, самодовольным тоном из треснувшего пластика раций. – Это ведь ты начала, – обвиняют, стонут. – Или оно само началось?

Новый мэр радикально настроен вернуть городу несправедливый и выгодный лишь ему порядок. На его стороне мало силы, но и противники очень слабы. Кто-то из ряженых людей снимает балаклавы и вытирает свои потные ничем не отличающиеся друг от друга лица. Ильяна словно узнает каждого из них, где-то видела – в магазине ли? В подъезде? На улицах? И снова в ушах визжит рация рядом помех. Кто это? Кто приказывает своим бездушно давить своих же?

«Прием! Это Соколов. Ожидаем приказа».

«Прием! Прием! Это Корсак. Приказ тот же. Стреляйте на поражение».

И пока командир посланных сюда пограничников принимает тяжелое решение, переспрашивает: «Прием! Повторите!» – какая наивность! – Ильяна поднимает голову, разглядывая заигравшегося в бога Корсака в одном из окон, где шкаф отодвинут, чтобы он мог следить за развернувшимся зрелищем.

Может, Ильяна действительно оступилась, начав борьбу, которую не смогла потянуть; или, может, она ошиблась, считая, что кто угодно из гибридов, кроме нее, дуры и задиры, сможет привести Славгород к светлому свободному будущему.

Думать некогда, лагерь съеживается. Ильяна перепрыгивает на рядом стоящую машину, вскарабкивается на крышу и скандирует неожиданно уверенно в громкоговоритель требования к растерянным союзникам:

— Славгородцы, это РЁВ. Повторяю, это РЁВ.

У балий от природы мелодичный, легкий и высокий голос, но не у нее и не сейчас. Откликаются на зов и те, кто на Ильяниной стороне, и те, кто против нее.

— Следуйте к лагерю. Повторяю, следуйте к лагерю. И вы! – Теперь она вся обращена к командирам, стрелкам, милицейским, выдернутым из домов чьим-то братьям, отцам и случайным залетным «неразглашателям», которые подписались и под дурацкой присягой «оборонять город до конца». Только вот эти договоренности были направлены на внешние факторы влияния, которых годами уже нет: вся плесень разрастается изнутри. – Вы! Сложите оружие! Мы ничего вам не сделали!

Что в ней особенного? Обычная выскочка, взбесившаяся с жиру. Бредящая фанатичка, не верившая в свой успех до самого конца. Пожинай свои плоды, идиотка, давись пролитой кровью. Выноси на себе павших, отмаливай грехи. Бери на себя ответственность, черт тебя дери.

— Это Ильяна Зильберман, я возглавляю РЁВ. Следуйте к лагерю! Никакого столкновения! Законы старого времени больше не действуют ни для кого!