Год Горгиппии

Боги в награду за жертвенность даруют нам экипировку и инвентарь. Если я наряжен изначально, то вот мои нынешние спутники – Атхенайя, Лазарь, юный Филлиус и не менее юная Лира, совершенно случайная ученица с факультета искусств. В последний раз я видел её в трапезной после избрания Ксанфы атлеткой – и совершенно не запомнил ни имени, ни голоса, ни лица. Я и сейчас не успеваю всмотреться. Держится она славно – как бы Филлиус ни старался держаться и успокоить её, сам он походит на ребёнка куда сильнее подруги.

— Мне жаль, парень, – говорю я ученику, помогая влезть в латки, которые защитят от падений. На них – причудливые линии-волны, к которым я всё никак не привыкну.

— Не понимаю, почему я в команде Моря-Изгоя, – бурчит он, хотя принимает мою помощь. От страха и напряжения его мышцы подрагивают. Думаю, здесь никто не понимает, что делает. Тем более я сам.

— Потому что Изгой устал быть таковым и не стал больше терпеть притеснения. – Я даже успокаиваюсь сам, пока наставляю его. Так я чувствую себя не атлетом, а учителем. – Он выбрал сильнейших, чтобы объявить Солнцу соревнования на жизнь. Видно, в случае нашей победы мир изменится. Пусть к лучшему. Так давай же посоревнуемся! – и я бью его в плечо, натянуто усмехаясь.

Самому мне страшно сильнее всех.

Воодушевления моего никто не разделяет. Атхенайя сама не своя – отводит мои руки от своих одежд, что-то про себя шепчет – кажется, перечисляет особенности несущих конструкций. Я тянусь, чтобы обнять её, где-то внутри предчувствуя, что эти Игры станут для меня последними во всех смыслах – я не успел только попрощаться с атлетикой и жалко цеплялся за возможность реализоваться хотя бы учителем чемпионов. Найя, на удивление, позволяет себя обнять, и я благодарю её впервые за долгое время – по-настоящему. Супругом я вышел отвратным, но вот подругой она мне была всегда самой достойной.

— Я тебя подвёл, – шепчу ей в плечо. Чешуйки сыпи расползлись с её рук на плечи, шею, и атлетический хитон не позволяет их скрыть. Мне такая болезнь неведома, но я мало о мире смог выучить, пока клевал носом в песок, раз за разом падая и поднимаясь.

Она отрешённо смотрит на меня, а после еле-еле кивает.

— Помнишь, как таскали плитки на практике? Глупое, бесполезное занятие. Но тебе нравилось. Ты из них строила. Помнишь?

Мне так хочется верить, что через всё пережитое мы остались всего лишь людьми, пусть и втянутыми в лживые, ненастоящие, неолимпийские игры.

На Лазаря даже смотреть боюсь. Он внушает мне ощущение, что ему одному заведомо всё было известно. Не могу себе представить иного человека, кто был бы так спокоен в безумной ситуации.

— Почему ты не торопишься? – озадаченно говорю я, пока, невзначай поправляя непривычную подмену, опираюсь на ту же палку, что и Лазарь, меняющий сандалии на более подвижные.

— А я разве торопливый? – отвечает он задумчиво, а после оборачивается и подмигивает, намекая, что шутит. У него расслабленное и отстранённое лицо.

— Спасибо, что.. – я мнусь. – Спасибо, что вызвался.

— Я? – он удивляется. – Нет. Это Море меня поставил с тобой. Видимо, – Лазарь задумчиво тянет, – считает, что все мы – и даже по какой-то причине Лира – связаны с тобой и эта связь нам поможет. Но я совсем не атлет, чтобы побеждать.

— И всё же ты не боишься. Ты..

Я хочу крикнуть ему в лицо – «ты предвидел это», «ты знал с самого начала», «расскажи же мне!» – но у меня нет доказательств, только необъяснимые предчувствия. Игры тщательно планируются – мне думалось, этим и были заняты Парфелиус с Атхенайей со своими приспешниками. Но коль Боги готовили другие Игры, то, может, и у них были приспешники тоже? Лазарь мягко отталкивает меня и идёт своим, неясным мне путём.

— Я буду последним, – говорит он мне вполоборота. – Увидимся на другой стороне. Мне нужно подготовиться к будущему, так что можешь обо мне не волноваться.

Нам ещё неизвестен порядок, но Лазарь уже берёт на себя то, что считал безумием, – колхидский бег по волнорезам. Я не могу удержать себя на месте, порываюсь за ним, удивлённо обнаружив, что теперь способен на этот рывок, что моя вторая конечность снова меня слушается – пусть и хуже, чем в прежней жизни. Я способен пригнуться, способен сделать быстрый шаг. Снова способен?

— Ты никогда такого расстояния не бежал. И уж тем более не по древним волнорезам!

К ним даже не спуститься толком – волнорезы во многом стали продолжением скал, и они всегда по-разному глубоко уходят в море. Я не могу представить, что на самом деле кончаются камни, которые не пускают потоки воды на наш маленький мир.

Я вновь кидаю взгляд к краю воды, где восседает брезгливый к нам Море. Он внимательно следит за мной – и, встретившись с каменисто-грязными глазами, я замираю сам. Море неспешно движется, чтобы показать мне ту самую дистанцию, которая так пугает.

— Лазарь, не уходи сейчас.. Нам всё нужно обсудить. Подумать, как выиграть..

Я зову, как его брошенная в Синдике кошка, но он не откликается; а я не могу даже вернуться в тот мир, где ощущаю себя самого, догнать и одёрнуть.

Бог-Изгой играется со мной; то позволяет мне почувствовать отсутствующую ногу, то лишает чувств и другую. Я спотыкаюсь, стараюсь устоять, кое-как ловлю баланс и размахиваю в воздухе руками – надо мной привычно хихикают со всех сторон. Я принадлежу Богу, как спонсору, – пей вино и ешь ритуальное мясо, не возникай и старайся принести ему победу.

Чужой голос в голове лишает собственных мыслей.

— Я поверил в тебя, Ираид. И это, – Он тычет мне болью в бедро, а после колет до самых костей ниже, – не помеха победить. Ты не слаб. Ты победишь.

Ему хочется в это верить, я знаю. Слеза стекает по моей щеке, пока я в оцепенении. Знакомое чувство. Моё тело отобрано у меня силой, и оно должно выполнить функцию – победить в атлетическом состязании.

Отняло ли у меня тело Море или я лишился его ещё в детстве?