Страница 71 из 120
Мне нечего поведать миру о Солнце: Его кожа темна, как темны и Его помыслы, а длинные волосы льются сияющим огнём на плечи поверх доспехов. Он вздорен и ищет моего взгляда. Я не позволила Ему даже единожды прикоснуться к себе, от Его присутствия меня бьёт дрожь. Солнце потребовал не пропускать разминку, но пропустить ужин, ничего не объясняя. Словно обычный родитель, разве что обладающий небывалой силой иссушить меня до костей.
Повозка открыта, но мне всё равно душно. Я снова в пышных одеждах, снова царевна, и нежные ткани от лучших швей-мастериц сковывают сильнее, чем сковывали утяжелители, навешанные Ираидом на мои руки и ноги во время тренировок. Заботливые пальцы новых солнечных прислужниц вонзили в мои кудри пару острых проволок, не пощадив пробора.
— Легенды гласят, это не первое Их появление. Уверена, Боги и правда приходили и прежде.. – успокаивающе говорит Атхенайя, на чьи плечи пришлась и власть Парфелиуса, который слишком ослаб после встречи с Солнцем, и необходимость сопровождать колесницу до родной ей Колхиды, потому что Игры не отменились – только изменились. – Они получат своё и вернутся домой, в недоступный нам божественный мир..
Она шепчет это самозабвенно. Конечно, я не верю её предположениям. Солнце тотчас после Пришествия облепили покорные люди, склонившие перед Ним голову, – отдали нас с Шамсиёй на растерзание Ему, опустошили все винодельни на Его радость. Я бы ни за что не променяла такую вседозволенность на пустые безлюдные чертоги, где из развлечений – следить за подданными издалека. А Он, значит, должен променять?
— Скажи же что-нибудь.
Атхенайя смотрит на меня не своими светлыми глазами. Я начинаю сомневаться, могу ли довериться хотя бы ей, если волей любого может управлять вездесущий Солнечный свет. С прибытием Богов не становится жарче, но и прохлада не наступает тоже. У меня безумно болит голова из-за причёски, а спина чешется под острой, карябающей кожу застёжкой платья. Бёдра сдавлены выемками сидушек на скамье, они сделаны не под меня – слишком малы. Долгая дорога изматывает, но я молчу – кому здесь жаловаться и на что? Всё случилось само собой.
— Я могу помочь тебе хоть чем-то? – не унимается новая распорядительница Игр, внезапно для себя занявшая место главы полиса.
— Отвези меня домой, отпусти в Боспорское царство.
Я произношу эти слова жалким слабым голосом, превращаясь для Атхенайи в ребёнка – раз она сама предлагает помощь. Хочет прижать меня к груди, утешая объятиями? Пожалуйста. Теперь никто не смеет говорить мне авторитетно: «Ты справишься, ты рождена для этого». Меня сторонятся так, как сторонятся Богов, – боятся, как бы случайно не задеть, вдруг я, сделанная из хрупкого гипса, разобьюсь и в этом несчастье обвинят случайного свидетеля, оказавшегося в этот момент рядом.
— Без тебя Игры не смогут состояться.. – говорит она, пытаясь оправдать решения твёрдостью своей руки и светлого ума. Атхенайя говорит так, будто я не способна понять смысл сделки с Богами: либо я сияю чемпионкой, либо глаза Отца прожигают меня насквозь. Теперь намерения мои в этих Играх сводятся к малому – не опозорить Его и остаться в живых. И одно без другого невозможно. Атхенайя тоже понимает это. И всё же пытается меня подбодрить. Как я могу быть неблагодарна?
Как любая, наверное, ответственная взрослая, на мой немой плач Атхенайя реагирует сильным объятием, даже оковами, словно я намереваюсь вырваться и бежать отсюда. Повозка накреняется, проседая на одну сторону из-за наших объятий. Ощутив себя невероятно тяжёлой, я стараюсь отлепиться, сделаться куском сырой глины и забиться в противоположный от Атхенайи угол, засохнуть и остаться там навсегда.
Я отталкиваю распорядительницу, её поддержка кажется фальшивой, и отворачиваюсь к скалам, которые медленно плывут мимо двигающейся повозки.
Вдали, в редких просветах каменной стены, виднеется вода – то, что осталось от Моря, вышедшего из берегов, а теперь отдалившегося и открывшего острые бугры каменистого дна. Колхида приветствует нас тряской, трещинами под ненадёжными колёсами и острым внезапным твёрдым щебнем, падающим с отвесов.
Я оказываюсь плохой спутницей для Атхенайи, но и она не сильно расхваливает мне родину – мне даже кажется, каждое примечательное место на нашем пути вызывает у неё желание поскрести красные сухие пятна на коже рук. Мы останавливались на привалах в каждый разгар, но тени от скал недостаточно – построенные колхидцами дороги закончились, не могли же они быть бесконечными. Свою тканевую заслонку от Солнца я ставлю так, чтобы вся благодать искусственно созданной тени падала на Атхенайю – ей нужнее. По крайней мере, я всегда буду выбирать милосердие, не считаясь с наследным характером невыносимо жгучего Солнца. Он ещё пожалеет о своём выборе, когда я буду падать лицом в камни и песок Олимпийских игр. А если буду проигрывать, обязательно вытворю что-то этакое, пусть Он пожалеет, что лёг к моей погибшей матери в постель.
На очередном привале я раздеваюсь. Тот колючий мешок, который я раньше звала праздничным царским нарядом, остаётся осторожно сложенным – Ираид неплохо развил во мне дисциплину, что ж! – на камнях перекрёстка для бедняков-рыбаков. Извозчица старается предупредить меня: «Безжалостно разорвут, заберут золотые капли-украшения, а сетку пустят на ловлю рыб..» – и эти слова для меня услада.
— Значит, мучающий меня наряд поможет им добыть ужин, что ж в этом плохого?