Страница 59 из 120
Каморка на факультете искусств
Я не боюсь Лазаря. Знаю, что смогу опрокинуть его на землю, если захочу, – с одного пинка, пусть только посмеет прикоснуться ко мне без разрешения. В нём не чувствуется угроза, и всё же я не могу позволить ему лишнего – даже во благо. Лазарь заводит меня в небольшую ячейку, где хранятся инструменты для искусств – я уже видела их у учеников в руках, – и, хмыкнув, оборачивается ко мне.
— Ты почти не хромаешь, – замечает он, указывая на ногу. – Да и дышишь ровно.
Я пожимаю плечами, словно это не стоит никаких усилий, – но внутри меня всю колотит, как после отбора на солнце. Кажется, рана не в порядке.
— На мне всё быстро заживает.
— Но недостаточно быстро, чтобы завтра бежать, верно? – он говорит странным тоном, будто его обрадует, если я сойду с дистанции. – Тебя будут проверять лекари перед состязаниями. Увидят кровь – не допустят.
Я сажусь на заготовку для постамента и спокойно выдыхаю. Поддеваю пальцами промокшую повязку и злюсь сама на себя, понимая, что слишком долго оставляла рану без внимания. Хотела подготовиться ко всему, но в итоге подвела себя.
Ма приучал меня обходиться с травмами, но это учение сейчас недоступно мне без его исключительной заботы. Вдали от дома я не раз уже сознаю, что не приучена к жизни в одиночку. В Скифии меня всегда ждали еда и кров, потому что об этом заботится родитель-мужчина, а здесь – да, трапезная даёт мне еду, но никогда не кормит досыта, как насыщает, к примеру, скифская наваристая похлёбка. Здесь я постоянно голодна.
Ша избегает встречи со мной – она рассержена моим участием в Играх, а ещё привлечена к организаторским решениям в высшей ложе совета, а это та цель, к которой она шла оборотами, и дочь, пусть и плодородная, не повод отвлекаться от великой возможности. Найденный и сокрытый даже от меня факел хорошо поспособствовал её новому положению. Останется ли у моего племени дом теперь? Мы – кочевники и можем зацепиться даже здесь, хоть спать на синдском камне безумно неудобно. Может, для меня всё только начинается? Моя жизнь начнётся на церемонии, а до этого были лишь тренировки?
— Моё терпение исходит из охотничьего ремесла. Я много.. действую. Всем телом.
— Быть охотницей уважаемо, как я слышал, – хвалит меня Лазарь. Других друзей у меня тут нет, и поэтому я принимаю его, как близкого по духу. Хоть раньше и остерегалась его холодных стальных глаз. В Скифии глаза почернели почти у всех, но колхидцы будто смогли сохранить все оттенки скал и моря под своими веками.
— Ещё мы выделываем шкуры, чтобы на них спать. И я занималась резкой, не слишком хорошо, но как могла, – я чувствую удовлетворение, гордо рассказывая о культуре своей республики, пока Лазарь достаёт ёмкости и питьевую воду. Так тут учат – «гордиться своими корнями». Знать бы, что такое корни..
Но я делаю успехи в учёбе – так как в атлетике мне учиться нечему, ворую из общих хранилищ всякие дощечки, в том числе скифско-синдские и синдско-союзные списки нужных слов. Начинаю различать обозначения на местных чашах и кувшинах – очень элегантных ёмкостях для переноса воды лечебной, и самой ценной – горной питьевой, и воды бытовой, для мытья различной утвари и полов. Лазарь жертвует самую чистую воду, предварительно хорошенько вымыв руки. Моя повязка отстаёт от раны с хлюпающим звуком и моим собственным болезненным стоном.
— Значит, всё-таки болит, – замечает он, сморщив нос. Я сама, принюхавшись, охаю, понимая, как ужасно воняет подгнившим мясом. – Это поправимо.
— Зачем ты мне помогаешь? – я не могу удержаться от вопроса, разминая пальцы ноги через боль. – Ты ведь против моего участия в Играх.
— Это поможет вытянуть гной из раны, – Лазарь улыбается, продолжая готовить воду. Он ставит ёмкость передо мной на пол, высыпает туда белый порошок, который тут же растворяется, окрашивая воду. – Дай посмотреть.
Он не спрашивает разрешения, скорее указывает, но я иду навстречу. Подаю ногу, крепко сжимая испачканные повязки у себя в руках. Наряд, в котором меня выставляли перед художниками, хоть и сковывает движения, но не заслуживает быть испорченным.
— Нехорошо, но и не ужасно, – делает выводы мой новый лекарь, нажимая пальцами на воспалённую кожу. Я стоически терплю, ни разу не пискнув. – Порез не такой уж глубокий. Просто рана грязная. Это можно исправить.. бежать и карабкаться будет больно, но через неделю останется только небольшой шрам. А соревнование сможешь выиграть, если захочешь.
— У меня много шрамов, – горделиво отвечаю я. – Этот – случайность. Обидная. Но что-то да значит. Только что?
Лазарь опускает мою ногу в тёплую воду, и через влажную рану меня дёргает почти нестерпимая боль. Руки скульптора оказываются поразительно сильными, потому что он, несмотря на мою попытку высвободиться, осторожно удерживает ногу в воде.
— Ч-что это?
— Солёная вода, – спокойно и со знанием дела отвечает он. – Я много знаю о заживлении ран. Если на порезе видны белёсость и припухлость – нужно вытащить всю заразу. Это может сделать только солёная вода.
— А откуда? – слов не хватает, но я хочу спросить: «Откуда ты знаешь о лечебных делах?» Мне удивительны его точные действия, но его движения настолько уверенны, что им доверяюсь и я.
— Я вырос на скалах, а там.. падаешь с самого детства, потому что утёсы идут в гору. Спускаться в училище для детей по почти отвесной скале – это.. тяжело. И если не приноровиться, как лечить грязные и гнойные раны, то ничего хорошего не будет.. Мама учила меня промывать их, перевязывать, а как подрос – я сам их стал прижигать. Это признак взрослых, знаешь ли. Прижигать свои раны и сразу продолжать путь к своей цели.
Пока он говорит, я жду чудесного излечения, считая про себя удары сердца. Прикрываю глаза, стараюсь дышать. Как на охоте – когда нужно дождаться глупости зверька и напасть в самый неподходящий для него момент.
— А у меня были.. зубы степных собак и колючки, да и только, – я стараюсь говорить весело, но голос срывается и хрипит от сдерживаемых эмоций.
— Ты точно сможешь вытерпеть? – он подозрительно хмурится.
— Прижигание? – Я смекаю, что он считает меня слишком слабой для взрослого по колхидским меркам человека. – Если это поставит меня на ноги – да. Я Ксанфе не уступлю.
Лазарь хмыкает, оставляя меня с солёной водой наедине. Теперь я держу стопу сама, упрямо, пяткой вжимаясь в дно чаши.
— Сколько так сидеть?
— Пока сталь не раскалится.