Страница 58 из 120
— Да? Слушаю тебя, брат, – Парфелиус оборачивается ко мне, сияющий и лоснящийся в лучах всё ещё благосклонного к нему Солнца. Дурость какая – думать, будто Боги и правда выбирают для нас правителей! Парфелиус хорош собой и остёр на язык, убедителен и вечно обещает непонятное, но впечатляющее. Но это наша вина, что мы поверили в него. Не Боги выбрали его, но мы, люди.
— Что ты имел в виду, когда сказал.. что мы.. на грани вымирания? Помнишь? Ты так сказал мне зачем-то. Не могу выкинуть это из головы.
Парфелиус теряется и взглядом ищет помощи у Атхенайи. Но та удивлена не меньше моего. Глава полиса прибегает к крайней мере – ослепительно нам улыбается. Смуглые щёки, впрочем, всё равно ощутимо трогает краска лжи.
— Ты серьёзно? Я просто пошутил. Говорил же, не бери в голову.
— Нет, ты говорил серьёзно. Просто считал меня дураком. Я ведь всегда слушаю вполуха, ты так обо мне думаешь. Тогда – перед нашим с Найей бракосочетанием – тоже шутил, мол, я лишь второй вариант, рассчитывая на то, что я такого древнего выражения не знаю. Ну и? Что ты имел в виду? Не про второй вариант, конечно. А про грань вымирания!
Благодаря твёрдой ладони Найи я становлюсь сильнее. От меня отворачиваются друзья и отрекаются ученицы – вот так я беспомощен, а это для меня совсем новые чувства, всё ещё непривычные. Раньше ко мне руки тянули, чтобы прикоснуться, как к святыне. Невозможно победить эти Игры без самоуверенности и даже самовлюблённости. Вот что мне следует дать Ксанфе в напутствие – веди себя так, словно ты уже одержала победу. Хотя бы над собой.
Я стараюсь быть хорошим наставником, но жизнь Ксанфы проходит мимо меня, и, если над головой Боги меняют правила так же резво, как мы меняем ход Олимпиады, до её триумфа я не дотяну. И долгожданное восхождение дочери к её Отцу не увижу тоже. Надо дотерпеть хотя бы до церемонии, что-то я совсем раскис от бессонницы.
Я опускаю взгляд на женскую ладонь на своём колене и поднимаюсь, на ходу замечая, что ладонь Атхенайи светла, но не так бела, как раньше. Хотя по сравнению с моей синдской кожей почти всё кажется светлым. Кожа Найи красная, костяшки в сухих чешуйках, как спины у степных ящериц. Она тут же прячет от меня пальцы, заметив пристальный взгляд. Очередное недоброе предзнаменование – видеть кожу колхидки не светлой, не гладкой. Средства, работавшие долгими годами, больше не берегут её – а свалившиеся заботы и обязательства не позволяют пересидеть пиковое Солнце в кабинетах. Возвращаюсь к разговору и замечаю, что оправдываться передо мной никто не собирается.
— Парфелиус, отвечай! – говорю так твёрдо, что даже сам себе верю. – Что ты утаиваешь?
— Ираид, ты учитель атлетики! Не бери на себя многого – голова не выдержит! – он смеётся надо мной, издеваясь. Вдруг он сам не свой? И как давно, если да?
Атхенайе приходится утихомиривать нашу перепалку, встав между моими ступенями и постаментом Парфелиуса. Я утираю ладонями пот с лица, пытаясь не потерять равновесие тела, тогда как равновесие души давно потеряно. Глядя Парфелиусу в глаза, я твёрд. Прошлый Ираид побоялся бы перечить брату, так похожему на требовательного отца.
— Я сделаю всё, чтобы одна из моих учениц одержала победу на этих Играх, брат. Но скажи мне, ради чего я должен рискнуть всем – и ими в том числе.
Сам я, выходя на полосу состязаний, никогда ценой победы не задавался. Мне всегда сладким сном мерещилось, что Боги ничего не возьмут взамен своей благосклонности.
— Ты просто должен, Ира.
Атхенайя смаргивает слёзы и шмыгает носом, отворачиваясь от нашего неприятного разговора. Она тоже что-то знает, но рассказать не может. Я на грани, но приказываю себе оставаться настоящим атлетом – спрятать чувства в себе, не выворачивать их прилюдно.
— Иногда нам просто нужно стать сильнее, выйти за пределы своих возможностей, – мелодично шепчет Парфелиус. Убедителен, как всегда. – Я не прошу от тебя одобрения и не жду понимания. Но есть нечто большее. То, на что мы никак не можем повлиять. Представь, словно каждый новый день разбивает в нашем мире что-то одно, как глиняную дощечку. Вспышки на солнце, вода с неба.. Ничто уже не поддаётся нашему управлению. Значит, нужен обходной путь.
— Парф, что за обходной путь?
— Наша задача, как и века назад, – устроить хорошие Олимпийские игры. Дать ту победительницу, которую выберет Бог, остальным не позволить победить. На сей раз победительница попросит для нас большего, чем просил ты.
— Предлагаешь подделать результаты? – я нервно сглатываю слюну. Мне дурно; начинает казаться, что Парф догадывается, что я с Богом лично так и не знаком. Ему стало мало моих обещаний, и он отправляет Ксанфу на небеса напрямую.
— Как и всегда! – отрезает он и, не дав мне возмутиться, продолжает: – Я умоляю тебя.. – и его глаза блестят, как при ритуальном жертвоприношении, – в них смесь стыда, ранимости и совестливости, но он упрямо говорит: – Все участники всегда подчиняются воле Солнца. На то он и выбирает избранника. Или ты думал, что побеждал как-то иначе? Мы не можем перечить Богу. Наша цель – выманить Солнце на прямой разговор и выжить. Весь наш мир под угрозой.
Я не могу удержаться – и смеюсь звонко, закидывая голову назад, прижимая руки к груди, ходящей ходуном. Я идиот! Всё это время я доверял ему и верил в себя. Кичился своим чемпионством. Слова Парфелиуса лишь убеждают меня в том, что мир кругом мне непонятен.
Он ждёт от меня ответа, спора или слёз – это видно по лицу. Но я лишь пожимаю плечами на его слова. Я не впервые разочаровываюсь в тех, кто контролирует мою жизнь.
— Но ты всё равно молодец, Ира, – он снисходительно смеётся, подмигивая Найе, мол, смотри на этого дурачка, – столько раз просил для нашего мира блага, и Боги слушались тебя. У тебя был особый талант говорить с Солнцем в храме, и потому мы отправляли тебя. Спасибо за твои старания.
«Которые ни к чему не привели», – словно хочет сказать он напоследок. Но это во мне клокочут страх и усталость.
— Прекрати, – я поднимаю руку и отворачиваюсь от него, и от предложенной поддержки Найи тоже отклоняюсь. Жаль, что нет сил встать и уйти от них.
Обидная правда Парфелиуса лишь подтверждает мои сомнения в себе. Но при этом я вынуждаю себя обрадоваться: значит, я сдержу своё обещание и Ксанфа станет чемпионкой. Всё предрешено Парфелиусом, и давно.
— Я не научил Ксанфу говорить с Солнцем, если ты на это намекаешь, – говорю тихо и опускаю голову. – Как-нибудь сама найдёт со своей семьёй общий язык. У меня это не получается.
ШАМСИЯ