Страница 57 из 120
Я улавливаю сквозь плотный, как завеса, воздух гордое «это будут прекрасные Игры, величайшие». Усмехаюсь. Парфелиусу так кажется только потому, что они пройдут при нём, молодом главе полиса, обещавшем нам не только искупление перед Богами, но ещё и спасение от жары.
— Поверить не могу, что для Горгиппии они первые за столько лет, – вторит ему Атхенайя. Ох и тонкий разговор они завели, неприятный. Мы так упорно молчали об этой странности, чтобы вот за несколько затяжных вздохов до Олимпиады резко задуматься. Не задумывались ни о чём ведь до этого – нечего и начинать. Похоже, я один понимаю, что новые Игры станут проклятьем для мира. Пока что всё складывается точно не в нашу пользу – все предзнаменования говорят о плохом исходе.
— Ты вынуждаешь меня вспоминать Херсонесские игры – когда одной из дисциплин выбрали питьё вина на скорость! – Парфелиус очаровательно смеётся, заигрывая с Найей, чтобы она не была так строга к нему из-за очередной реплики не по плану сценария. Кажется, они занимают своё волнение этими репетициями, хотя тоже подозревают, что по новому плану Игры не получатся.
— Масетика справлялась ку-уда лучше.
— Ну конечно, знаменитые колхидские фестивали гнутых стальных прутов! В сотый раз, – вклиниваюсь я недовольным тоном. Нет смысла вспоминать былое, если будущее может нас погубить. Предчувствие плохого гложет меня.
— Давай вернёмся к репетиции, – настроение Атхенайи внезапно меняется, становясь ощутимо строже. Мне кажется, я наблюдаю затяжной, бредовый, горячечный сон. Щипаю себя – и всё равно проснуться не получается.
Они подменяют правду, тасуют законы и старательно перечёркивают всю нашу сложившуюся историю – большими мазками грязи по сияющей плитке мозаики. Атхенайя будто забыла, что по плану – это когда луч солнца светит на мою голову, дальше немного соревнований, я победитель – и всё, затем следует праздник и конец Игр. Теперь у них всё не так, а как будет по-новому, всем нам лишь предстоит узнать. Отец натаскивал меня на привычный уклад, в котором я побеждал, но теперь правила совсем другие – и уверить Ксанфу, что её победа близка, я вряд ли смогу. И даже не знаю, возможно ли поражение.
Учительская ответственность давно тяготит меня, но теперь я прибит к каменным плитам, из которых сложен новый величественный стадион. Последовавшей за мной ученице стоило предоставить выбор изначально: путь со мной и громкий позор либо представлять себя на Играх самостоятельно и проиграть тихо. Я не знаю, есть ли у Ксанфы силы победить в этих Играх, которые скоро начнутся. И есть ли они у Шамсии? Что я могу предположить об Играх, которые нам предстоят? Синдика в свой год перекроила все правила. Моя родная Синдика, моя столица, мой старший брат, моё фамильное крыло, знакомый мне жизненный уклад – привычное как будто снесли и отстроили заново. Ради Бога да факела. Новый стадион не вызывает во мне радости, а вынуждает лишь скучать по старому, где я обретал свои победы.
Горгиппия удивительно долго была лишена Олимпиад, потому что нам нечем удивлять. Гляньте-ка – синдский пустынный бархан, который не имеет ничего, кроме храма, собранного из осколков, найденных в песчаных заносах на берегу отошедшего вглубь старого моря. Всего один Институт, и теперь Горгиппия – самозваная столица всех республик. Учительство поставлено во главу нашего мира. Учительство, с которым я совсем не справляюсь как исполнитель.
— А есть ли толк в этом всём? Может, нам осталась пара восходов до нового конца всего, а вы тут переживаете из-за недостаточно пурпурных накидок, – говорю я вслух, завершая свои невесёлые мысли. Не могу больше держать переживания в себе.
— Ираид, ну что за пророчества! – голос Атхенайи срывается. Я понимаю её злость, но и я зол тоже. Редко бывает, чтобы я чувствовал себя иначе, чем легко. Легко – это когда за тебя всё решили другие, а ты и не понял. Но сейчас я явно сознаю, как становлюсь деревяшкой-воином в неумелых управленческих руках. Меня ставят на нужное место, а я неустойчив и падаю, падаю и падаю, не находя под собой опоры, ведь меня лишили её.
Кого мне принести в жертву, чтобы ещё хоть раз ощутить вторую стопу по-настоящему? Вытянуть пальцы, пошевелить ими и перекатиться с носка на пятку, разогревая мышцы. Мечтаю наклониться махом к одному мыску и к другому, прогнуть спину или хотя бы по-детски помахать руками на раз-два. Может, я лишён всего лишь одной ноги – лекари бы сказали, что вообще повезло остаться живым, – но нет, я лишён своего прошлого, настоящего и будущего, своей истинной сущности, лишён судьбы атлета, с которой был рождён; я опозорен и навсегда испорчен, в глазах других – калека, и никакое покровительство над чемпионкой не сделает меня полноценным и двуногим, никто не сможет вернуть мне конечность, ну только если.. Тот, кто её забрал.
— Дочь Солнца нам поможет, не волнуйся. Выменяем её чемпионство на жизни людей! – успокаивает меня Парфелиус, ужасающе угадывая мои самые тёмные мысли. – Я намереваюсь торговаться, как в придорожных лавках за вино. Пожелаю нам долгую плодородную жизнь.
— Боги даже на алтари почти не реагируют, – Атхенайя откладывает все свои таблички, присаживается на ступеньки, наплевав на свои дорогие торжественные одежды. И я думаю, а видел ли когда-нибудь её не занятую делом. – Не сможешь же ты посмотреть Ему в глаза и затребовать милости. Уж как-нибудь выслужись иначе, будь добр. И девушек не вздумай трогать. Начитаешься своих философов и начинаешь строить из себя царя, жертвующего самым ценным, что имеешь, ради высшего блага.
— Они всегда наблюдают за нами, Найя. Именно Боги и даровали нам жизнь после того, как уничтожили предков. Нас не бросят, – вдохновенно заканчивает Парфелиус.
О таком вслух не говорят, но властителям можно позволить себе всё. Я лишь невольный слушатель. Чувствую, как Атхенайя тянется ко мне рукой и ласково гладит по колену, пытаясь заведомо отвадить от спора. Эта ненавязчивая поддержка пробивает ту броню, которую я выстроил, чтобы крепить к ней подмену, – одно прикосновение рушит всю систему. И меня добивает несуществующая боль там, где я закончился и не существую.
— Па-арф, – тяну я сквозь сжатые зубы. – Ты мне скажи.. только честно.