Страница 55 из 120
Он наверняка догадается о моём ранении, которое начало кровоточить под повязками, если снова подловит за ногу, и потому я соскакиваю с пьедестала, почти падаю на его студентов и всё равно стою на шатких, онемевших и изнывающих от боли ногах. В правилах Института при выборе Путеводного студентам сказано искать учителя по похожести – судьбы или родины. Претерпевая острую боль, я ощущаю свою родственность Ираиду как никогда раньше. Приходится выразительно глянуть на свою ногу и молчаливо признаться, что я не в лучшей форме. Взгляд Лазаря вдруг смягчается.
— Помоги мне!– выпаливаю я и бесстыдно цепляюсь за его руку. Он врачевал меня лучше всяких лекарей, и прохлада его пальцев в той горячке запомнилась мне сильнее всего. Если откажет – я его заставлю. Лазарь поднимает свободную руку и жестом отгоняет любопытных студентов, наспех расхваливая их старания и слепую веру в моё чемпионство. У него удивительно торопливая речь, смысл которой я не улавливаю.
— Колхидские методы очень радикальны.
— Я проиграю, если не.. – теряю слово, союзный язык ускользает от меня под жёстким мужским взглядом. От его властности во мне вскипает кровь Владыки. – Окажи услугу богине Земле, и тебе воздастся плодородием творчества.
Лазарь охает, удивившись моей требовательности, и сжимает губы, нехотя сдерживая улыбку.
— Над тобой ещё никто не благотворительствует?
Едва сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть на него. Нас некому остановить, и каждый из нас неосознанно борется, только вот не знает за что – явно не за лавры победителя, однако наши культуры – каменная и степная – схлестнулись на этих чуждых песчаных берегах.
— Прошу вас! Я не хочу подвести Ираида. Он дал мне..
— Шанс.
— Да, шанс. Когда вынес на руках после.. того удара. Вынес на одной ноге. Значит, и я вынесу. Себя саму. И, может быть, ещё кого. Да?
— Да, – он соглашается, но в голосе сквозит лязг стали. Мне не приходится уговаривать его дальше, ведь я наконец слышу желаемое: – Я смогу тебя поставить на ноги, но придётся претерпеть невероятную боль.
— Боль сильнее той, что ощущаешь, проигрывая?
Лазарь смеётся, не разделяя моих атлетских амбиций.
КСАНФА
Большой зал искусств
Я не даю нарядить меня, не позволяю указывать – «пойди туда, пойди сюда» – и угрожаю небесной водой, если мне перечат, притом держу строгое лицо, словно действительно способна пролить её по своему желанию. Отец говорил мне, что с наливными щеками и ямочкой на подбородке нельзя быть серьёзной царевной – круглое лицо и светлые брови дарованы мне для того, чтобы оставаться добросердечной.
Но в этом зале я хозяйка – и прошу заменить неустойчивый постамент на лежанку на манер той, на которой дома провела большую часть жизни. Наивно хлопающие ресницами прислужницы (или студентки – мне-то какая разница?) не знают, как убедить меня, что обтягивающие хитоны – это необходимость, и, хоть я для них и до смешного крупная, без приспущенной на бедре ткани мои рельефы никому не нужны. Я припоминаю, как меня радовали изображения Ираида – под пальцами можно было прочувствовать каменные мышцы его живота. От мысли, что кто-то так же будет касаться моего полного тела, пусть и высеченного в камне, слепленного из глины или отлитого из обожжённого песка, меня тут же начинает тошнить.
— Я буду в атлетской робе, идите к Морю со своими царскими нарядами! – грозно кричу я, но сразу же срываюсь на капризный истеричный писк. Студентки испуганно прижимают золотые платья к груди и кусают губы – и я сразу же смягчаюсь. – Дарю вам, девочки. Блистайте с трибун.
Смущенное «да ну что ты», «да не стоит» длится пару секунд, а потом я теряю их, обрадованных, из виду меж прибывших мастеров. Я не далась никаким ученикам, только ремесленникам. Но главного забрала у меня Шамсия – я знаю, величайший мастер Союза лепит её с натуры прямо сейчас, и будто места себе не нахожу. Смуглые синды, конечно, с радостью воспримут иную, отличающуюся от привычной им красоту – темнокожую и поджарую, как лошадь, девушку.
Перенесут ли ямки на моих бёдрах в мрамор? Увековечат ли дряблость тела, разницу в форме плеч, складку на шее? Я слишком поздно думаю об этом: когда уже сижу в тишине, неподвижная и податливая, как глина, – и слушаю шорох палочек о материалы.
Спустя череду долгих мучительных мгновений, когда всё тело каменеет, ко мне приходит Ираид – и я радостно выкрикиваю приветствие, хотя только что чувствовала себя обессиленной. Вот чего лишена Шамсия! Я цепляюсь за возможность стать любимицей моего Путеводного, хотя никогда никому не хотела нравиться. Ираид окидывает меня недовольным взглядом.
— Вы ещё не закончили?
— Мы только приступили, – виновато щебечут мастера. – Царевна изъявила желание..
— Мало ли что она изъявила! – грохочет он. В этом зале под сводами любой крик отражается и звучит оглушительно. Внутри колет злость и обида. – Дисциплина, Ксанфа, не должна нарушаться – сказано, значит сиди.
По привычке я смущаюсь его мужского напора. Но потом вспоминаю, чему меня научила Синдика – а именно «равновесию», – и держу ответ:
— Я лишь требовала запечатлеть меня атлеткой, а не царевной. Они не просили обнажённой натуры – но разве так не принято? Все атлеты позируют без одежды.
— Нет, Ксанфа! – Ираид наконец замечает, что моя атлетическая роба приспущена, и почти бросается меня ото всех скрыть, взволнованно спотыкаясь на подмене. – Обнажённые рельефы нужны совсем не ценителям атлетического искусства. Должно же быть хоть что-то священное в твоём образе! Ты царевна – это статус!
Он так рьяно меня «одевает», застёгивая брошь на еле сошедшемся на моём теле хитоне, что я поверить не могу в это целомудрие – буквально в каждой семье есть изображение его самого, полностью обнажённого, а он закатывает истерику по поводу моих нагих грудных мышц? При желании истинные поклонники с закрытыми глазами угадают, где Ираид, а где рельеф другого человека. Со всеми подробностями.
— Разве этому я тебя учил? Ничему другому? Хотя что уж, я не настоящий Путеводный для тебя.
Его голос болезненный, хриплый, словно он заставляет себя здесь стоять. Я не без труда съезжаю со своего места и предлагаю ему опору; к сиденью он прислоняется с ощутимым облегчением и благодарностью. Наверняка его загоняли. Наверняка из-за небесной воды он даже не спал. Я вижу, как он касается бедра изувеченной ноги ладонью и сдавленно выдыхает, прикрывая красные глаза.