Год Горгиппии

Чтобы воссозданная заботливыми руками хрупкая вуаль красоты не рассыпалась от тяжёлых скифских движений, меня оставляют в центре пустой аудитории – и я застываю, по их замыслу, неподвижная. Только после их ухода я осознаю: меня принесли сюда и посадили на постамент, как живую скульптуру. Но так мне не приходится скрывать от всех свою раненую ногу. Царапина, в целом, терпимая – если ходить, опираясь на пятку, а в сандалии спереди подложить сложенную втрое ткань для смягчения. Как я выдержу дистанцию – разберусь попозже, под сегодняшним солнцем я лишь красивая бронзовая фигурка, натёртая ароматными маслами, радующая жадные глаза союзных республиканцев.

В одиночестве я сижу недолго. Стоит мне снять ногу с одной части своих подпорок, в помещение врываются люди всех республик. Одно их роднит – мешки с глиной в руках.

Мою ногу бережно, но не скрывая некоторой неприязни, возвращает на место возглавляющий эту ученическую процессию учитель. Я смотрю в глаза Лазаря, сейчас уступающего мне в росте.

— Студенты сделают с тебя копии рельефов для стадионных болельщиков, – спокойным, прохладным, как камни в пещерах Колхиды, тоном он сообщает мне, что до самой церемонии (а она будет ближе к вечеру, чтобы не под палящим солнцем) я – всего лишь куколка в руках умелых мастеров.

И я не могу двигаться, пока они не закончат. Не могу хотеть – ни пить, ни есть, ни опорожняться.

— Не переживай только! – поддерживающе говорит девушка из первого ряда рабочих мест. – Мы не будем брать никаких слепков, только ориентироваться на твоё живое великолепие.

От тонкого голоса её поддержки мне становится теплее. Я приятно удивлена своими ровесницами, которые не мыслят каждый день лишь охотой и добычей, а могут уделить немного времени воплощению вымышленного в осязаемое. И зовут это своим призванием, работой.

Ощущаю, как напряжены мои мышцы, хотя прошла всего лишь пара тысяч ударов сердца – недостаточно долго, чтобы ученики успели сделать хотя бы набросок по принесённому с собой в мешочках песку, рассыпанному теперь на полу. Я всё никак не разберусь с местной письменностью, но ко многим союзным особенностям привыкаю – и с их счётом свыклась, и говор у меня понемногу выравнивается. Наконец я понимаю почти всё, о чём говорят кругом.

В тишине кропотливой работы – одни лепят, другие контролируют гипсовый раствор, третьи делают замеры для копий в полный рост, а кто-то даже рисует меня на бумаге (для боспорского царя, наверное, такая роскошь), прочие обтёсывают камень – я остаюсь наедине с собой и с тем, какая судьба мне уготована. Это может быть как великое будущее, так и мрачное изгнание в недра Скифии с позором. Послания от Владыки я старательно прячу сама от себя, хотя мне приятно, что она тратится на передачу и даже на перевод бронзы через посредников (хотя это наименее ценный металл в столице). Я ем тут, живу тут и хочу остаться тут. Прости меня, Богиня, но я правда никогда ещё не радовалась Восходу, как здесь, называя себя начинающей атлеткой.

Тоску по дому гоню от себя. Она сильно тяготит и давит болезненно на грудь – даже сильнее, чем настоящая рана. Я знаю, что не смогу бежать так быстро, как нужно, но надеюсь, по случайному жребию мне достанется дисциплина попроще – например, состязание на меткость. Или плавание, где я поднажму силой рук. Меня не знакомят с порядком соревнований, но одна из милых соседок по женскому корпусу, Икта, выложила мне всё, что хоть раз созерцала на стадионах. А после пожелала победы, выделив мои умения как лучшие в сравнении с Ксанфой, но я перестала слушать – мне гнусности о сопернице ни к чему, ибо нас рассудят Боги. Мне нужно лишь понять, как стать их любимицей.

Художники в целом тихие и скромные, но стоит мне слегка сдвинуть ногу – многие вскакивают и начинают тихо браниться. Удивительно нетерпеливый и настойчивый народ. Подходит ко мне только Лазарь, тот самый колхидец, то ли желавший облегчить мне мучения в лекарне, то ли жаждавший добить.

— Ну здравствуй, неопалимая.

Я смотрю на то, как меняется его лицо – из безмятежного созерцания в колкую раздражительность, – и, когда он касается моей щиколотки, чтобы снова дёрнуть её вверх, как ему нужно, я неприлично громко вскрикиваю. Лазарь был слишком близок к раскрытию моего увечья.

— Уберись от меня, мужчина! – запальчиво цежу я и строптиво лягаю его, как ослица. Он, щуплый для силы моих икр, недоумённо отшатывается.

— У нас мало времени, чтобы сделать с тебя копии. И даже неизвестно, победишь ли ты и стоишь ли вообще наших стараний! – вступается за своего учителя та же девушка, что поддержала меня ранее. Но теперь она злится на меня. Женской строгости я покоряюсь по привычке.

Лазарь возвращается к слепкам, и, думаю, на готовой работе от него меня будет ждать кривой нос. Он сделает это назло.

Когда часть учеников сообщают, что закончили наброски, другие просят меня сменить позу на расслабленную. Они, более разговорчивые и весёлые, делают лепку моего профиля по глине для подарочных монеток из бронзы, берут отпечаток ладони и радостно показывают мою стопу (ту, что ноет под повязками), высеченную из камня. На едва начатой мраморной лодыжке уже видны очертания будущего ножного браслета, а на пальцах ноги – скифский узор Владыки племени, которого я пока недостойна. Эти студенты улыбаются мне скромно, и я с удивлением понимаю: они уже выбрали свою победительницу.

— Для чего вам моя нога? – мягко спрашиваю я и сама удивляюсь, как радостно и спокойно звучит мой голос. Я старалась сдержать свой восторг, но теперь чувствую, как он рвётся из меня.

— Это начало будущего постамента! – гордо отвечает парочка позади монетчиков, надеясь встретить в ответ восторг. – На светлое будущее.

Мне не хватает ума понять, как из куска неподатливого камня они так быстро и методично, да ещё и почти бесшумно, выбили шероховатую копию моей ноги. Чувствую себя обязанной похвалить их, но в нашу беседу вмешивается Лазарь, и стайка юных творцов разбегается по своим рабочим местам. Надеюсь, ногу Ираида отняли не таким же образом – залили чем-то скульптурным, дали застыть и откололи.

Лазарь ковыряет своими инструментами взятый у студентов пробник, а они застывают бездыханно, внимая всем словам, которые он скажет. Я предчувствую жестокость: удивительно, но его губы способны на неё.

— Есть пара изъянов, – и он смотрит на меня. – Но я помогу исправить.