Год Горгиппии

Статус участницы Игр вынуждает меня посещать свободные занятия в больших аудиториях – обычно там преподают скучную философию или историю чего-то малого, например историю пищи, – и только там, на каменных скамьях под старинными мраморными сводами, мне удаётся вздремнуть часик-другой между тренировками. Я сама не знаю, к чему готовлюсь, но делаю это честно и исправно, чуть ли не до смерти загоняю себя, как запряжённую в повозку ослицу. Шлю свои мысли домой – долго придумываю в полудрёме добрые слова для Ма и для Ша и знаю, что здесь, в Горгиппии, не рядом, но близко, они вспоминают меня и свою любовь ко мне, – это придаёт сил. И смелости. Я вся сейчас состою из смелости.

Вот на занятиях постоянно говорят, что предки наши – глупцы, погубившие себя, а основатели Союза – те, кто и построил эти залы для бесполезной для атлетов учёбы, – дали нам мир, в котором мы счастливо живём. Процветания Синдике! И, конечно же, остальным.

Старые и мудрые люди говорят о былом, словно будущего – нет. Или оно настолько пугает, как морская пучина, что к нему не сделаешь и шага.

А я иду навстречу пленительному отвергнутому злу, Море зовёт – а я смертная и не могу отказать. Оно пленяет, бросает вызов – смогу ли я? Побоюсь ли я? – и я.. Я.. Ныряю, не умея дышать под водой.

Поразительно легко мне, сухопутной степной ящерице, даётся плещущаяся волна. Вода щиплет мелкие раны, разъедает мои мозоли на истерзанных атлетическими снарядами руках, пленит хомутами водоворота ноги, но я.. не тону. Конечно, Море жестоко и ко мне, двигаться в воде мне тяжелее. Здесь, в Синдике, говорят – Море жестоко ко всем. Студенты, однако, тихим шёпотом припоминают те моменты запретного счастья, когда в редких морских тренировках они по-настоящему ощущали это. Я тоже ощущаю – мне не просто даётся плавание, Море зовёт меня в гости.

Я крепко зажимаю пальцами нос и ныряю, основательно и надолго; уж задерживать дыхание в условиях спирающего глотку ветра я умею хорошо. Даю косам расплестись под напором волн. В толще пучины Море кажется ласковым существом, а не диким животным. Зря синды так отвергают Его, зря боспорцы только смотрят презрительно издали.

Море давало жизни. Море отнимало их. Что ж, это справедливый обмен. Солнцу мы тоже прощаем многое. Быть может, Море слишком безоружно против нас – пока мы не войдём сами, как жертвы в охотничьи силки, убить нас Оно не может. Или может?

Мне не хочется плыть далеко, оттого я доверчиво ныряю и барахтаюсь у кромки разрешённого заплыва, глотая или оскорбительно сплёвывая солёную воду. Внезапная боль в стопе даёт понять, что Море не щадит никого: на песчаном дне я напарываюсь на острый камень, неведомо откуда взявшийся. Кожу щиплет, я охаю и ещё несколько раз давлюсь водой, прежде чем осознаю, что меня тянет вглубь. Обманчивая мель этой воды наверняка унесла уже не одну душу.

Приходится бежать от неукротимой случайности судьбы, выползая на берег почти на руках. Внутри себя я знаю: Море ещё вернётся по мою душу, частичку которой я обронила вместе с капелькой крови на неведомый мне алтарный камень. Всего несколько раз я совершала такие преступления: когда помешала шаманам обратиться к предкам, когда отвергла благословение Луны – и вот теперь, когда не обернулась на вздыбившуюся образом Бога воду. Я чувствую, Море хочет завладеть мной, как в дурных исторических поверьях, сломить мою волю и ступить моей ногой в полис, куда никак не могло добраться своими пенными языками прежде.

Клянусь всеми Богами, я никогда ещё не бежала так быстро – и я надеюсь сохранить эту скорость до победного конца Олимпиады.

Я вваливаюсь в жилые коридоры Института, падаю под арку и понимаю, что царапина на моей ноге – это порез между большим и остальными пальцами, идущий до середины стопы, и из него хлещет кровь. Приходится отодрать от части обмоток кусок и перевязать стопу, стараясь не вдыхать удушающий сладковатый запах крови.

«Ты не сможешь больше бегать», – ноет слабачка внутри меня. Но я стискиваю зубы и крепко затягиваю свою неудачную повязку, превращая боль в исступление. «Могу, – спорю с ней, – сюда же добежала. Я и не на такое способна. Пусть и прихрамывая, но могу, и нет причин сомневаться в себе». Терплю недолго, слеза всё-таки катится по щеке – я торопливо и испуганно стираю её ладонью. Я вся мокрая, уставшая, облепленная песком: сижу на прохладном камне, надеясь, что меня не заметят.

— Ты что тут забыла? – слышится голос из соседней арки. Я не вижу её, но узнаю акцент и высокомерный тон.

Необычно пустая тихая ночь. Мне кажется, я даже слышу скрип металлических вставок в царском наряде. Вокруг привычная жара, а вот в моём тоне сквозит прохлада:

— Нет твоего дела здесь, боспорка.

Она мне отвечает на своём наречии. Я в долгу не остаюсь – огрызаюсь на скифском: «Это ты меня прокляла», – и рычу, глядя на то, как повязка пропитывается кровью. Перестану ли я вообще когда-нибудь ею истекать? Сколько её во мне осталось? Сандалии Ксанфы шуршат по каменной кладке пола, она спускается со ступеней на дорожку перед Институтом и оборачивается на меня.

— Ты мокрая, – говорит она презрительно. У меня нет сил ещё и на эту ссору.

— Была в Море, – беззастенчиво признаюсь я, пусть боится меня. Но она лишь смотрит недоверчиво и щурится. А потом отворачивается и идёт дальше по своим делам. Я сильнее сжимаю свою рану и понимаю, что порезало меня не Море, кровь взяла Земля. Богиня приревновала меня к тому, что я попыталась обрести союзника на стороне.

Вопреки всему, я жажду сестринства от Ксанфы: верю, она увидит мою слабость и поможет дойти до лежанки, одолжит какое-нибудь лекарство из царских мешочков, пожалеет и уступит первенство, ведь мне оно нужнее. Людей такой доброты не бывает, но я сверлю её спину взглядом и одними губами шепчу: «Ну же, обернись, обрати на меня внимание».

Её выбеленное платье мерцает в приглушённом лунном свете. Совсем скоро снова взойдёт Солнце, и отеческий взор будет прожигать макушку и ей; а пока за нами приглядывает тонкая бледная тётушка Луна на светлеющем небе. Это и моя благодетельница тоже. Скоро Луна вновь войдёт в свои права, нальётся полнотой, а я пролью кровь. Снова. Всё циклично.

— Куда ты идёшь? – восклицаю я вслед Ксанфе, предчувствуя беду. Нам запрещено выходить отсюда после заката. Я-то вышла – и пролила кровь в жадную воду, которую здесь равняют со злом. Мы обе поймали подруга подругу за нарушением закона. Вскакиваю на одну ногу, забывая, что вторая нездорова и утянет меня обратно. Вот как Ираид себя чувствует..