Год Горгиппии

— Кого бы из них ни выбрал Солнце, сделай из неё чемпионку.

— Да каждая из них двоих сама себя чемпионкой сделает, Найя, а я рядом постою и потом ветвь победителя себе присвою – их имена рядом с моим выгравируют.

Атхенайя смеётся, шмыгает носом и снова склоняется над своими важными делами. А потом вдруг говорит своим рабочим, серьёзным и организаторским голосом:

— Не забудь взять новый факел из хранилища, туда засыплют хвороста.

— Я-то куда в церемонии Солнца участвовать? – откликаюсь я и сам слышу в своём голосе излишне очевидную надежду. Атхенайя удивлённо качает головой.

— Это запасной, для учениц. Вдруг что..

— Каких ещё учениц?

— Ира, – она снисходительно улыбается. – Шамсии будет сложно участвовать в Играх без Путеводного. Присмотри за ней как учитель.

И только я открываю рот, чтобы сказать, что кочевница уже отказалась от моей помощи, Атхенайя поднимает ладонь вверх.

— Никаких оправданий. Это твоя обязанность.

Расстроенно мычу невыразительное согласие. Одна непрошеная ученица, две.. Какая уже разница.

На мгновение представляю, что стою наряду с остальными атлетами и тоже получаю шанс быть благословлённым хоть одним из Богов. Праздность и величие новых Игр заражают и меня – их так рьяно кличут возможностью для всех, что мне теперь думается, что они и для меня тоже. Вот только искусство атлетики – это сила и красота, а это у меня отняли вместе с ногой. Потому мне больше никогда не придётся участвовать в Играх, которыми я раньше жил..

* * *

Лазарь с одной стороны, я с другой – оба держим полотнище с наглядной демонстрацией, что без Олимпийских игр нашего мира не будет существовать. Мне нравятся эти иллюстрации на иссохшем материале: сейчас у нас глиняные дощечки, но этот артефакт – истёртая карта, доставшаяся нам от предков, поверх которой нарисованы привычные нам нынешние границы стран. Её нашли первые синды на этой земле в полуразрушенных зданиях древнего мира. Это главное доказательство того, что Боги спасли нас. И что мир за пределами Союза существовал когда-то, но теперь.. И что, если Боги отвернутся от нас..

— Огонь Солнца охватит всё живое и превратит это в пустоши!

Парфелиус почти роняет свою каменную трибуну, и публика восторженно охает. Молодые люди обожают своего предводителя: когда им дали шанс выбрать, стариков, к их несчастью, сразу отправили на покой. Метафорично, разумеется, – они, как старейшины, всё ещё шуршат своими закостенелыми хитонами на общественных заседаниях. «Упавшую рождаемость поднять телесными нагими празднествами!», «Восстановить синдскую армию, а то не приведи Солнце что случится!» и ещё тысячи неактуальных для нашей жизни идей.

«Мы на грани вымирания, Ира», – сказал мне вчера между делом Парфелиус. Я переспросил: «В каком это смысле?», а он мне – «Не бери в голову». А я взял.

Всю ночь ворочаясь от болей в давно отнятой стопе, я думал думы – то над факелами, то над этими его словами. Теперь, когда моя жизнь наконец преисполнена смысла – тут обучи, там не убей, здесь утешь, – бессонные ночи лишают меня бодрости, осознанности и рассудка. И немного отвлекают от собственного нытья.

Утром мне показалось, каши на завтрак положили меньше. И соус жидковат, а значит, приправа скоро закончится. Тревога лишь нарастает во мне.

В ответ на все мои стенания уже сегодня Лазарь сказал – я зря паникую.

— Но разве «грань вымирания» – недостаточно чёткое предупреждение? – шепчу я, спрятавшись за картой.

— А мы когда-то жили не на грани? – шикает Лазарь в ответ. Наши отцы застали сражения и еду по меткам-шрамам на руках, а у нас свои ячейки и жалованье за мирную работу. И всё же.. – Может, он имел в виду, что внимание с размножения нужно сместить на обучение и борьбу? Ну, с природой?

Когда я был молодым чемпионом, со мной часто говорили о размножении, но тон выбирали похотливый. А тут заладили, дурные морские водоросли, рожать – не рожать! Я пытаюсь вразумить моего наивного друга: что-то грядёт, а мы не можем помешать.

— Правы старейшины: надо снова устраивать оргии и воевать, – снова шикаю я в сторону Лазаря.

— Ой, ну прекрати.

ШАМСИЯ

На берегу Моря

Соревнования с Ксанфой беспокоят меня. Я гляжу на Море и ищу, где заканчиваются его владения и начинается царство Солнца или неведомый край новой Земли. Мне приходится быть тенью царевны, приглядываться к её сомнениям и пытаться обратить их в свою пользу. Никто не верит, что я одержу победу над той, кого выбрали и поставили на постамент победительницы заранее. И вот я тут – у нашего главного общего страха.

Я не справлюсь с этой хищной водой, но Море меня манит. Хотелось бы избежать состязания в плавании, но только Богам известно, как они хотят нас столкнуть. Мне всегда думалось, будто Игры устраивают люди, но все тут настолько намерены угодить высшей силе, что я не нарочно, но перенимаю их стремления.

Подхожу к кромке берега, как охотница, выслеживаю неизвестную добычу. Ниару не зря меня предупреждала и всячески заверяла: Море – отвергнутый Бог. Алтарей ему я не нашла во всём Институте, хотя искала – хотела попробовать договориться по-доброму. Кладу припасённый с обеда виноград на песок, это моё подношение. Это всё, что я узнала. Чтобы выиграть Олимпийские игры, мне нужно узнать волю Богов на этот год.

Припадаю на колено, рукой ловлю бездыханные склизкие водоросли, выброшенные на мокрый песок. Принюхиваюсь к ним – чувствую гнилостно-сырой запах, совсем не солёный. На берегах колхидской Масетики изредка плещется рыба, но она зачастую бьётся о скалы уже мёртвая, и добивают её сами волны, словно бы наслаждаясь своей закономерной жестокостью. Я вздрагиваю, ощущая, как кружится голова.

Волна вдруг изливается дальше утоптанной линии песка, вода касается моих ступней и откатывается назад. Я гляжу вслед этому зову – Море явно жаждет, чтобы я осмелилась, ослушалась правила не входить в море ночью и окунулась. Я сама не замечаю, как горечь брошенности и страх неудачи отдаляются от меня – а Море приближается.

— Почему тебя боятся? – спрашиваю я наивно, даже не ожидая ответа. Говорю на скифском, не чаю, что вечное существо поймёт меня, чужачку.

Видела ли эта вода времена до нас?