Год Горгиппии

Глава девятая

ИРАИД

Факультет искусств Института, ячейка деканши и лекционные залы

«Церемония» – древнее слово, и вряд ли оно означало стоять на стадионе в кругу, ожидая луча Солнца в грудь, облачённую в отражающие щитки. Политическая братия синдов настаивает на старых пыльных церемониях, но я не вижу в этом никакого смысла. Стоять с факелами и ждать самовозгорания – ну глупость!

В моё время Солнце выбирал легче – озарял своим светом через плотную ткань, натянутую над головой, макушку своего чемпиона. Его ладонь по-отечески проникала сквозь нити, и на моих кудрях, увенчанных золотом, благодатно сияли божественные лучи. Так меня заверяли те, кто смотрел со стороны и болел за меня.

Избранность – вот в чём я разбираюсь. Но Атхенайя упрямо богохульничает мне назло, мол, если ткань натянуть, она прольёт свет на любого. Мол, это лженаука. Мол, я был единственным вариантом, и этот выбор без выбора Солнце делал не глядя. Мол, поэтому меня ставили повыше, чем всех остальных.

И вот где правда: я исправно ходил к храму своего покровителя, вымытому из древнего песка, совершал ритуалы как победитель и отчаянно молился, чтобы Боги даровали нам ещё пять долгих оборотов без расширения пустошей. А после пожары на границе не уносили жизни отважных её хранителей, а лжеучёные могли восстановить сад – не говоря уже о том, что горные плантации винограда Боги щадили тоже. Я успокаивал властителей той ложью, в которой убеждал сам себя. «Солнце ответил на наши молитвы, – говорил я с гордостью, валясь с ног от усталости. – И Он благодарит нас за прекрасные Олимпийские игры». Так говорили и победители до меня; отец учил мастерству подобного отчёта.

Теперь же, со слов Атхенайи: «Мы должны воззвать к Богам напрямую, чтобы они взглянули на наше единство; и нет ничего лучше, чем воспользоваться Большим Древним Факелом, найденным скифами.. сделать его маленькие копии.. и раздать каждому участнику.. а потом избранная атлетка, дождавшись божественного огня, передаст его другим.. и так вспыхнет олимпийское пламя для всех..» Им словно недостаточно той милости, которую Солнце уже являет. Они хотят большего и готовы, наверное, как древние люди, пожертвовать собой, лишь бы на них обратили свои вечные взоры правители мира. Я не то чтобы внимательно слушал деканшу, мог и не понять своей глупой головой всех особенностей нового отбора. Но немой отчаянный вопрос бился в голове: почему вы забыли, что я был чемпионом и что я всё ещё здесь? Почему?

Атхенайя гордо демонстрирует мне план расстановки атлетов для церемонии, но я скорее настроен критиковать, а не поддерживать. Бывает такое настроение, когда не нравится даже любимая похлёбка из бобов – то слишком солёная, то недостаточно. Атхенайя сидит за столом, я над ней нависаю.

— Какие-то фаллические символы. Я не против, но это старомодно, – сварливо говорю я, притворяясь Парфелиусом.

— Ира, не мешай мне. – Она откликается, тоже недовольная, её не радуют мои фальшивые улыбки и издёвки. – Нужно позволить Солнцу сделать выбор так, как он привык выбирать с нашими предками. Возможно, мы прежде всё делали неверно..

— Он уже выбрал себе любимицу, нет смысла рисовать вот это всё и планировать.. – Я маюсь, как надоедливый ребёнок родителей, застрявших в торговых рядах. Дёргаю Атхенайю за голубую накидку, а она раздражённо от меня отмахивается: занята планированием очерёдности действий на дощечках – кому, когда, куда двигаться на церемонии. – Притом такую особенную, что и спортивную, и детородную, и охотницу – ну точно республиканская героиня. Образец. А почему на тебя вообще спихнули организацию церемонии?

— Потому что факультет искусств всегда крайний. А я – его лицо.

— Зато самое красивое, – умасливаю я и сочувственно тычу пальцем в её наброски по свежей глине, порчу их, как кошка порой портит эскизы Лазаря. Эти дощечки войдут в историю, поэтому она не просто тонко царапает на них, а буквально высекает новую историю для потомков. – Теперь и я свой след в истории оставлю.

Она, может, и хотела бы от раздражения ткнуть меня лицом в твёрдое сиденье скамьи, но не показала этого. Вдруг, после её минутного молчания, я сознаю, что Атхенайя плачет. Люди редко плачут, чаще потеют. Чтобы и правда заплакать, нужно долго-долго смотреть на солнце, пока не защиплет в носу; но тогда ты проплачешься и ослепнешь от сухости в глазах – даже внутри наших тел вода ценна, и её нужно беречь. Обычно так укоряли нас матери в детстве.

Я-то боюсь ослепнуть до сих пор, а вот Атхенайя легко тратит драгоценную влагу. Она, кажется, сильно устала от Игр, хотя они ещё не начались. Хоть Найя и молчит, но меня в минуты волнения, как всегда, не заткнёшь. Я редко за кого-то переживал прежде, а в последнее время прямо раскис: то за подопечных волнуюсь, то вот за бывшую свою родственную душу.

— Знаешь, я тоже завидую, – решаюсь сказать негромко.

— Кому?

— Ксанфе и Шамсии. И всем людям на самом деле. Особенно двуногим. Иногда кто-то имеет то, чего мне иметь не суждено. Даже ты. Даже у тебя две ноги. – Я говорю это весело. – Не думала о том, что у тебя есть то, чего у других нет? Может, то, что тебе повезло родиться в семье верховного колхидского кузнеца? Или то, что твой прапрадед сковал Солнечные врата, через которые каждую ночь спускается Солнце?

Она улыбается, её красивое бледное лицо причудливо краснеет, и она, пытаясь вытереть слёзы, размазывает влагу по векам и щекам до самой линии роста волос.

— Тебе ещё повезло.. Хотя бы одна нога тебя выносит, – Атхенайя улыбается мне.

— Потому что я вообще невыносимый?

Не выдержав, мы обнимаемся и почти виснем друг на друге. Я вдыхаю её свежесть: это и защитная мазь от солнца, и её масла из лучших терм, и травы, которыми в Синдике принято окуриваться. Моя приобретённая неуклюжесть не позволяет ничего иного, кроме как сесть ей на колени. Наконец-то.

— Ты воспитала больше детей, чем одна женщина способна родить.

— Этого достаточно? – несмело спрашивает она, заботливо поглаживая меня по волосам. Конечно, я ей не ребёнок, хотя хлопот приношу достаточно. Просто вот такая она заботливая – одна и для всех.

— Тебя одной достаточно.

— И тебя.

Идиллия длится недолго: только я тянусь поцеловать её в щёку – Найя спихивает меня с колен, обвиняя в «тяжеленности», и выпроваживает из своего рабочего уголка с полпинка. Она несправедлива – я и так сократил свой паёк, чтобы к Олимпиаде украшения на моей шее проваливались в выемки ключиц. Напоследок она бросает мне: