Год Горгиппии

Подвес поднят невысоко – падать недалеко, но сделать шаг всё равно страшно. Я не воспряла ни духом, ни телом, несмотря на все старания тренера. Мои руки сильнее – подниму два подноса вместо одного; мои ноги быстрее – теперь институтские проходы даются мне легче, – но никаких рекордов мне не установить. Чтобы стать атлеткой, нужно ею родиться; либо я должна была бороться с самой судьбой – тогда на моём счету были бы победы и я знала бы их вкус. А пока я знала лишь вкус золота – раскалённого и драгоценного, – и в Играх это мне не поможет. Яростной скифкой, прибывшей из безжалостных пустошей, мне не стать.

Остаётся уповать на небесного Отца, которому я молюсь сейчас и который подталкивает меня своей нетерпеливой рукой на бревно – не то стремясь поскорее увидеть моё падение, не то придавая смелости взять первый рубеж и победить.

«Сколько ещё ты будешь подводить меня? – наверняка злится Он. – Разве ты рождена для страха?»

Поверху стадион перетянут полупрозрачной тканью, напоминающей ситец моих теперь нелюбимых нарядных царских платьев. Я будто чувствую старания усидчивых ткачих, сотворивших эту малую, но всё же благодатную защиту от Солнца для атлетов. Через переплетения нитей Его свет рассеивается, оттого по песку стадиона гуляет спасительная тень. Мне казалось, что Солнце напитывает меня силами, но здесь, лишённая его света, я глубже дышу и прочнее чувствую мир босыми ступнями. Я отпускаю перекладину и позволяю бревну, лязгнув цепями, дрогнуть под моим весом.

Стою. Дрожу, но стою – непривычно широко разведя руки. Подвижная доска, которой мы балуемся при дворе, хороша тем, что начинает движение из-за толчка, когда ты на неё запрыгиваешь, и управляется обеими ногами, переносом веса с пятки на носок – но доска будто сама тащит тебя вперёд, и нужно лишь удержать равновесие. Бревно же вынуждает контролировать тело от пальцев ног до макушки; сшивать каждый шаг особой ниткой. И что самое страшное – нужно самой идти вперёд. Я делаю стежок – скольжу стопой по отшлифованному дереву, ради облегчения ходьбы рассечённому вдоль ствола надвое, – осторожно переношу свой вес на эту стопу, нащупавшую упор, и только после этого не спеша подтягиваю вторую ногу. «Неплохо для той, кто никогда не пробовал себя в этой дисциплине!» – наверняка шепчутся Ираид с Атхенайей.

Вытаскиваю воображаемую иглу, она ветром шуршит по моей коже; и второй стежок даётся мне легче. Я почти не думаю о том, кто на меня смотрит: лишь дышу и иду. Иду и дышу. Запинаюсь – вскрикиваю и всё равно продолжаю идти, чудом удержавшись на ногах. «Спасибо, Отец, что поддерживаешь меня!» – на уме одна лишь эта молитва.

Когда до цели остаётся всего один рывок, я инстинктивно поднимаю глаза на шум с другой части стадиона – спотыкаюсь взглядом о бронзовые косы, тут же путаюсь в своих ногах и валюсь на песок.

Падать не больно, но унизительно. Пока я пытаюсь выгнуть спину, чтобы подняться, тени от полога стадиона трепещут по моему лицу, ослепляя всполохами света. На сей раз Отец бросает меня – а Ираид кричит, чтобы я вставала, ведь те, кто падает, обязаны уметь подниматься. Я бы дольше приходила в себя, отплёвываясь от песка, если бы и здесь она не влезла.

Приходится признать её присутствие теперь. Шамсия протягивает мне руку, и я принимаю её, поднимаясь на ноги. Признаю, что уступаю ей в силе, когда мы сталкиваемся плечами от моего рывка. Я ощущаю, как напряглись её мышцы, хоть она виду и не подает, что мой вес дался ей тяжело.

— Ксанфа, – она кивает мне приветственно.

Нет, нет, нет, я не скажу этого.

— Шамсия, – выдыхаю её имя, даже с некоторым облегчением – словно исполняю давнее желание.

— Зови меня Шама. Отличный проход, – она отпускает мою руку и отряхивает свои ладони от песка, который тут же оседает на наших взмокших телах. – Я так не смогу. Эта.. штука.. ненадёжная.

— Так и есть, – я приподнимаю подбородок, давая себе насладиться преимуществом. Она молчит, словно ждёт от меня ещё каких-то слов. – Что?

Шамсия качает головой, фыркая; видимо, утверждается в очевидной для неё мысли.

— Ещё раз сможешь так?

Я отступаю от неё на шаг, цокнув языком. Перенапряжённое тело отзывается острой болью, но ещё острее – моё желание прыгнуть выше её головы.

— А ты думаешь, что мне просто?.. – я глотаю «повезло», но Шамсия заканчивает за меня:

— И мне, бывает, везёт. Но один раз.

Опять она на своём ломаном..

Я рукой раскачиваю бревно, чтобы затем стабилизировать его; поступаю так, словно мне этот спорт так же привычен, как ей игры с копьём. Шамсия одета точно не в форму Института, у её одежды отрезаны рукава для удобства и облегчения подвижности. Вижу, как под тёмной, невыбеленной тканью виднеется незащищённая нагая грудь, и оступаюсь, не успев поймать вернувшееся в мои руки качающееся бревно. Больно бьюсь пальцами. Шамсия так уверена в себе – неудивительно для такой горделивой выскочки! – что один её вид укоряет меня, принижает перед другими, хотя единственные наши наблюдатели – Ираид, Атхенайя и Отец Солнце.

Она намекает, что мне лишь повезло оказаться здесь – атлеткой на тренировке. И с Ираидом, и с Отцом – тоже просто повезло. Но я прикладываю столько сил, чтобы стоять здесь, что злиться начинаю только сильнее, несмотря на её помощь.

— Занимайся своими делами, – я фыркаю и прогоняю её.

Она отворачивается и уходит к себе на позицию, к копьям и луку. Но, чтобы добить меня, не упускает возможности пройтись колесом, изящно отталкиваясь от земли руками. Ну и хвастовство! Ираид громкими хлопками ладоней прерывает эту намеренную ловкость, и мне стыдно за его простодушие; она ведь отказалась быть его ученицей. Гордо заявила о желании участвовать в Играх самостоятельно, видимо, не понимая, насколько уважаемый человек предложил себя на роль её тренера.

Близкая к тому, чтобы сдаться, я всем (и прежде всего себе) назло снова забираюсь на позицию и делаю первый шаг по бревну. Дохожу до конца и не падаю – но никто не кричит мне, не аплодирует и не свистит. Желая такого внимания, я прохожу и обратно – от конца к началу, – и вновь ничего. Тогда я отряхиваю дрожащие руки и ноги от песка, сажусь на бревно, как на скамью, и, плотно зажав его между бёдер и икр, падаю спиной вниз, игнорируя болезненный спазм мышц живота. Грубая по бокам древесина колет кожу, но я остаюсь висеть так, вниз головой, и не раскачиваюсь.