Страница 46 из 120
Пусть моё мастерство будет выражено в таких незначительных деталях. Прыгаю ли я выше прочих, бегаю ли быстрее всех? Нет. Но в таком положении я замираю – и мир кругом меня тоже должен. Представляю, как поражённо охнут трибуны, когда я покажу несколько подобных падений, ага.
Подняться тяжелее. Я пытаюсь – но слишком слаба и неопытна, чтобы у меня получилось снова сесть и только потом спрыгнуть с бревна. Никто не кидается мне на помощь, хоть и наблюдают – наверняка же уставились! – за моими попытками. Стараясь не паниковать, я осторожно раскачиваюсь и снова делаю рывок вверх – безуспешный. Новый спазм в теле вынуждает застонать, но ноги цепляются за бревно сильнее прежнего. Слишком тяжело.
Моё тело так и не стало атлетичным. Даже готовясь к Играм, я пропускала утренние разминки, не участвовала в общих занятиях и теперь жалею об этом (и о каждом куске лепёшек с мёдом). Не знаю, могла ли я за малое отведённое мне время стать равной Богам или Ираиду, но уж сильнее я стала бы точно. Мне остаётся подражать тому, как, я видела, занимается Ираид, – но лицо моё краснеет не от попыток вспомнить, как двигались его конечности, а оттого, что я повисла вниз головой и мой разум отказывается ясно мыслить.
Я обхватываю себя под грудью, подбирая и обнимая её тяжесть; напрягаю спину и медленно, без резкости, сгибаюсь в пояснице. Держусь так недолго, но успеваю ухватиться рукой за бревно и выдыхаю, ощущая ломоту в каждом изгибе и изломе своего тела. Живот болезненно скручивает, плоть собирается в складки, свободной рукой я впиваюсь в своё тело, ощущая мутное бессилие, – и всё же мышцы мои тянут меня, держат пальцы и справляются с напряжением в ногах. Под кожей расползается немота; как внутренний ожог – боль, возможно, схожая с тем, что они называют вспышкой. Может, я давно больна и заразна?
Глупость. Мне-то эта болезнь безразлична, Солнце не действует на меня так, как на прочих. Потому выжившую Шамсию я не воспринимаю героиней всерьёз: может, она всего лишь такая же, как и я, – устойчивая. И готова поклясться под Солнцем; если она окажется второй Его наследницей, я сожгу её сама, как сожгли друг друга в равном бою Его Первые Дочери – Заря и Заката, уступившие место вздорным Восходу и Исходу, полубожкам-самодурам, постоянно терзающим друг друга над горизонтом – оттого небо и мечется, то темнеет раньше, то светлеет позже.. Мы, дети Солнца, обречены на соперничество. Может, Отцу потому и нравились эти торжественные истязания, когда натёртые маслом загорелые мужчины и женщины наступают друг другу на глотки?
Делаю резкий вдох среди беспорядочных мыслей; они отвлекли меня от вороха сомнений, и тело отдельно от разума вытаскивает себя из трудного положения. Мышцы реагируют быстрее забитой легендами головы.
Валюсь вперёд, поднявшись, но не падаю. Ослабшие ноги кое-как приземляются на ровную землю, и кто-то яростно хлопает в ладоши. Громко, оглушающе, внутри меня пульсирует звон и тишина единовременно; голова кружится. Но я стою, разведя руки в стороны.
Думаю, так громко радуется Ираид – он очень вызывающий, когда дело касается эмоций. Крепко жмурюсь, стараясь выкинуть из головы предположение, что это издевательские хлопки соперницы. И вдруг мне хочется, чтобы это была она – тогда я вызову её на честный бой. Жду, пока аплодисменты стихнут, и лишь после этого открываю глаза – пусть их источник навсегда останется для меня тайной.
* * *
Я молчу на вечерней трапезе, отказываюсь от неё и ссылаюсь на то, что не голодна.
— Как ты можешь быть не голодна после таких интенсивных испытаний? – Ираид всегда говорит с набитым ртом, и половины его слов не разобрать. Сейчас я разделяю каждый звук, к большому своему сожалению. Но молчу.
— Кто хорошо тренируется, тот ест, – один из студентов соглашается со своим учителем. Я всё не привыкну, что за Ираидом таскается стайка тех или иных последователей. Он преподаёт у многих – и поэтому иногда мы с другими студентами пересекаемся на его занятиях. Некоторые из них сидят рядом и уже заканчивают с трапезой.
— Какая-то древняя фраза, – спорит с парнем незнакомая мне девушка. – Ест тот, кто хочет. А кто не хочет – не ест. Мышцам нужна подпитка, но не через силу же давиться!
Милее девушки, чем эта заступница, во всём Институте не сыщешь. Я расплываюсь в улыбке, нахожу её взглядом и тут же застываю. Если бы была у большой богини Земли красавица-сестра, воплощение самой Силы, – это была бы она. Стройная, мускулистая, загорелая. Перед ней поднос с щедрым угощением от кухарок, словно она их любимица. Я прикусываю губу и отвлекаюсь от красоты девушки на содержимое её подноса, которым она наслаждается. Завидую ли я ей? Её телу? Её бесстыдному желанию наесться? Я бы поднялась и вышла, но ноги после вечности на бревне меня больше не слушаются. Издеваясь в мыслях над безногим Ираидом, я и сама умудрилась попасть в похожее положение.
Разговор течёт дальше, но я не слышу слов, все едят и хихикают – а я гляжу на свою и чужую еду голодным одичавшим животным. Внутри призывно воет, да так громко, что и Ираид слышит эту потребность и несчастье. Он откладывает лепёшку, вытирает пальцы и осторожно касается моей поцарапанной о бревно руки.
— Что-то случилось?
— Нет.
— Но ты же.. совсем не похожа на себя. Ксанфа, царевна Александрийская, берёт всё, что хочет, а не грустно смотрит на это, как кошка Лазаря.
Я не знаю, кто такой Лазарь и зачем ему кошка, но упрямо качаю головой. Если бы эта царевна, которую упомянул Ираид, брала всё, что хотела, – уже убила бы всех соперников и получила свои ветви как единственная выжившая. Но такое практиковали бы лишь нелюди из неизведанных земель, а наш Союз, к моему сожалению, стремится к честному состязанию на равных во славу возлюбленных справедливых Богов.
— Нет, ну что-то же случилось. Пойдём поговорим, – кивает в сторону Ираид.
— Не хочу вставать. Всё болит.
Я даже не вздрагиваю, хотя он щипает меня за предплечье, чтобы привлечь к себе внимание. В ответ на моё безразличие Ираид обиженно вздыхает.
Убеждаю себя, что мы с ним не близки и не родственны в нашем пути. Он для меня – лишь очередной этап, а я – его способ самоутвердиться, и мы взаимно используем друг друга на пути к славе – я впервые, он как обычно.
— Знаешь, – говорит он негромко, полностью отвлекаясь от учеников, которые так или иначе взывают к нему. На мгновение он становится только моим, и мне это даже приятно. Неужто нарочно тешит моё самолюбие? – Думаю, ты готова.