Страница 43 из 120
— Ложь! – Лазарь оборачивается, и я вижу, как яростно он втирает в свои пальцы охлаждающий крем, очевидно, стёртый ухаживанием за Шамой. Как трепетно он охлаждал ей лоб и как тяжело ему это давалось, учитывая его личную историю. – Ты примеряешь их, как свою замену. Я знаю, без постоянных побед ты не чувствуешь себя человеком. Но разве тебе станет легче, если ты убедишь эту девушку, будто её жертва – геройство? Она умерла там, на стадионе, пусть и на мгновение. Ты видел, как она рвалась к финалу, словно за чертой чемпионства её ждёт блестящее будущее? Ты должен был её остановить. Хотя бы рассказать, что тебе пришлось отдать за избранность Солнцем.
— Не смог бы.. – я смущаюсь, потому что, когда она бежала, я медленно хромал из подземелий, лишённый права присутствовать на отборе. И вообще, потому что бежать никуда и ни за кем я больше не могу. Но Лазарь не может больше скрывать свою боль, и ему нужно вывалить всё хоть на кого-то. Время побыть хорошим другом. Однако я продолжаю с ним спор: – Она сама вправе решать, становиться ей чемпионкой или нет. И вспышка ей не помешает, как видишь.
— И ты даже не расскажешь ей, что от вспышки можно погибнуть через время? И что эта болезнь способна разъедать кожу, выжигать изнутри? Она из страны, где о таком не говорят, Ира.
— Не перед Играми же её пугать.
— Опять Игры! Ты живёшь лишь фантазией, в которой никакой жизни вне атлетики нет. И верой, будто за атлетику можно погибнуть. Но взгляни на себя! Ты лишился лишь части жизни – и так страдаешь. Думаешь, по охладительным трубам не слышны твои муки?
Я жую губы, прикусываю язык, лишь бы не ответить Лазарю побольнее. Тут, в нашей с ним перепалке, нет места соперничеству. Не буду же я ставить ему в укор то, что он так и не пережил смерть родной матери от вспышки у него на руках? И что Шамсия не виновата в том, что выжила, в отличие от его семьи и друзей детства? Я же не опущусь так низко? Ведь после такого подняться мне уже никто не поможет.
— Я ждал от тебя поддержки, а не обвинений! – Я еле сдерживаю ярость. – Ты говоришь так, словно я намеренно поставил Шамсию под удар! Она сама решила участвовать, и пусть! Победит, и тогда её жертва будет не напрасной. Я лишь призван на эти Игры натренировать новую чемпионку.
— Ты сведёшь меня с ума. И себя сведёшь, если не остановишься. Это плохо кончится. Нельзя такое поощрять. Уж кому, как не тебе, знать, к чему приведёт самопожертвование..
Лазарь наспех собирает свои ремесленные пожитки и злобно пыхтит то ли в мою сторону, то ли вовсе в сторону Олимпийских игр. Не могу удержать в себе ехидство:
— Атлеты же ничего не стоят. Не делают ничего великого. Всего лишь спасают мир от гнева богов. Подумаешь, все погибнем от жары. – Я драматично трясу руками. – У-у-у, плохие Олимпийские игры.
Внезапно Лазарь теряет весь запал и лишь просит меня спокойно напоследок:
— Я прошу лишь предупредить её, Ираид. Да, ни ты, ни я ничего не решаем, но мы должны оставаться человечными даже в этих условиях. Предупреди их обеих, какую цену в самом деле придётся заплатить. Какую ты сам заплатил.
— Так ты рельеф сделаешь? – бросаю я ему вслед, но ответа не получаю. Лазарь бежит от меня, и мне его никак не догнать.
В лекарню возвращаются работники в защитных тканях с чашами воды. Будут убираться после нас, видимо.
Такое соревнование на право участия случилось впервые – и мне не нравится этот широкий жест полиса-предводителя для простых людей, которые хотели бы проверить себя на выносливость. Наверняка ненатренированные везунчики слетят на первых же дистанциях; но, учитывая изменения соревнований в этом году, Союзу эта идея точно придётся по вкусу. В любой другой год эти атлеты могли бы быть дисквалифицированы заранее из-за недостаточного опыта или скудного таланта. Я считаю, что на стадионах Игр простым людям не место. И этот отбор стал бы для меня бессмысленным. Если бы не Шамсия..
Я сажусь на лежанку для больных и прикладываю ладонь ко лбу, покрытому испариной.
— Могла ли вспышка зацепить меня? Я чувствую себя выжженной пустошью. И по мне топчутся. Это симптомы?
Лекарь улыбается мне, щурясь; а после неодобрительно мотает головой, возвращая внимание обратно к дощечкам с горками разных порошков – это заготовки для мазей. Лекарское дело – одно из самых уважаемых искусств в наше время, но от вспышки лекарств нет – только облегчение в предсмертной агонии и предостережения. И лекарям – особенно той, которая возглавляет лекарское учебное отделение, – вспышка ненавистна, ведь она вне их контроля.
— Твою ученицу нужно изолировать для предотвращения распространения болезни, – говорит лекарь твёрдо. Я вздрагиваю.
— Она на это не согласится.
— Так заставь.
Я укладываюсь на лежанку, отстегнув подмену и оставив её пошатываться рядом. Уж где, как не при своём лекаре, мне дозволено быть настолько обнажённым и беззащитным. Перевязки под креплениями искусственной ноги присохли к плоти, и теперь, когда я их тревожу, как комок пустынных змей, они громко хрустят. Мне следует менять их чаще, ибо от солёной воды и пота кожа под ними сильно, до крови, натирается и мокнет, не заживая.
Прикасаться к себе противно, и, наспех оторвав заскорузлые бинты, я сразу же падаю на спину и лежу, свесив здоровую ногу вниз. Лекарь подходит ко мне и с неприязнью на лице поливает обеззараживающей водой натёртую культю. Моя драматичность наверняка раздражает. Годы идут, а мои жалобы лишь усугубляются.
— Дедаловцы и так себя превзошли, создав тебе такую подмену, а ты всё жалуешься, – она вновь щурится – то ли не хочет видеть меня, то ли просто издевается.
— Лучше бы дедаловцы строили дороги и сбивали колесницы понадёжнее. У них дел и без моего..
Я единственный калека в приоритете, остальные ползают по улицам и просят подаяния, обездоленные и лишённые того, чего человека не лишает даже злая Выжженная пустошь. Но золотые монеты и влияние брата избавили меня от такой участи – лучшие строители со всех полисов склонились над обрубком моего былого величия. Я не хотел эту подмену, молил вернуть мне ногу – но Боги не услышали меня, как, возможно, не слышали ни одного чемпиона до меня. И после меня не услышат.
Эти мысли роятся в голове, сколько бы я их ни гнал. Прохладная мазь, которую мне наносят для облегчения, не успокаивает ни мою саднящую плоть, ни мой смущённый разум. Я всё думаю, думаю: как мне вернуть моё прошлое величие? Чьё тело обменяют на моё собственное в первозданном виде? Кого из двух – Шамсию или Ксанфу – я буду вынужден пожертвовать Богам?