Год Горгиппии

— Откуда мне знать.. ветром сдуло? – улыбаюсь. Жаль, я не успела потерять зуб в драке с хищником, как Ша, – красовалась бы бронзовым замещением, блестящим во рту. Запомнилась бы им хоть чем-то.

— Нужно представить тебя Союзу как Неопалимую Шамсию из племени Ветра, – громко и чётко заявляет Ираид.

— Чего? – спрашиваем мы: лекарь, я, Лазарь – хором.

Но Ираид не отвечает, поглощённый новой идеей: его глаза загораются. В нашем мире, изнывающем от жара, – это плохой знак.

ИРАИД

Здесь же

Лекарь вышла, не выдержав наших обсуждений.

Я не верю в то, что Ксанфа богоизбранная, но Шамсия – совершенно точно не простая девочка. Кожа у обеих – броня, но если царевна соткана из мягких хитоновых тканей, выбелена по знатному признаку, то воительница из Скифии – теперь назвать её менее значимым словом я не могу – настолько крепка, что вынесет любую ношу, сколько на неё ни возлагай. Скифы – кто они? Запрягаются ли сами в повозку, когда занемогла их лошадь? Какое искусство осваивают с рождения, как устроен их быт? Я знавал одного скифа – и ох, это был самый свирепый мой соперник. Мы братались в единоборстве не на равных, я сильно выигрывал; но одной лишь хитрой подножкой он лишил меня почвы под ногами и чувств, когда я приложился лицом в грязь.

— Приведём её в порядок, – почти приказываю я. Видимо, сам себе. – В таком виде на рельефы ей нельзя. Лазарь, ты успеешь вылепить парочку для вывески на городской площади? У нас есть пять-семь закатов. Успеем и атлетическое убранство сшить.

— Я думал, ты лишился ноги, а не ума, Ира.

На меня смотрят теперь пренебрежительно, как на полудохлую рыбу. Неприятно. Я говорю:

— Нельзя каждое моё слово расценивать исходя из моей неполноценности.

От моей обиженной строгости Лазарь тут же сникает; отстраняется от Шамсии, оставляя её сидеть на кушетке. Девушка потирает глаза ладонями. Лазарь задумчиво вытирает мокрые руки о тряпки. Кто же сушит руки при нашей жаре, если они сами высыхают? Замечаю, что для него это привычный ритуал после работы – смахнуть гипсовую пыль, глиняные остатки, и делать это нужно резковато, словно ставя точку в деле, к которому он не намерен возвращаться. Хотя завтра продолжит с этого самого места.

Я бы не смог донести Шамсию до лекарей, и Лазарь мне помог, но теперь жалеет, что вмешался. Он знает: рядом со мной может быть трудно. Редко кто остаётся. Из стойких – Атхенайя, которая сама управляет нашими отношениями, прогоняет меня и зовёт, когда я нужен. С ней я забываю, насколько шаткой может быть дружба. Лазарь же напоминает мне: неосторожные слова – острый камень под рёбра.

— Ты готов жертвовать чужими жизнями из самолюбия? – Лазарь жесток со мной и ждёт раскаяния. Но как по мне, он раскалил стальной прут и тычет им мне в бок, наслаждаясь моими страданиями.

— В чём ты меня обвиняешь? – Я непонимающе хмурюсь. – Эти девушки – моя ответственность, и я обещаю им самолично возложить ветви победы на их головы, вплести им их в волосы – и, если нужно будет! – я научусь делать скифские косы и закручивать боспорские локоны.. Сошью им наряды, хоть и не умею. Ты понимаешь? Я что угодно сделаю ради их победы.

Мой порыв настолько бурный, что Шамсия звучно, со стуком смыкает зубы.

— А нам это зачем? – она вызывает меня на словесный поединок, заручившись безмолвной поддержкой Лазаря, вставшего на её сторону. – Неужели мы не выиграем Игры без тебя?

— Ксанфа – точно не сможет, – я говорю это, желая убедить Шаму, что сила духа и сила тела – разные величины. И сочетаются они редко. – Да и ты едва что умеешь. Не вмешивайся.

— Я отказываюсь, – Шамсия говорит это противным моему уху скрипучим голосом, – не хочу быть твоей ученицей.

— Но я ужетвой Путеводный.

— Мой кто?

Она вскакивает с лежанки, чудом держась на ногах без посторонней помощи, что в её состоянии – идеальное проявление выносливости и контроля над телом. Я прикусываю губу, восхищаясь тем, как она держится. Но показывать свой восторг неуместно. И потому как скульпторы давят на глину, желая промять её под себя, – так и я напираю на Шамсию, стараясь повлиять на неё.

— Я чемпион, и если ты намереваешься таковой стать..

— Я точно стану чемпионкой.

— Хорошо, но, чтобы сделать это, ты должна следовать за мной по пятам.

— Сместить тебя с твоего места?

Я призадумываюсь. Мы и правда подстрекаем своих учителей, превосходим и становимся на их место в будущем.

— По крайней мере, ты не одна будешь пытаться. За моё внимание тоже есть конкуренция.

Шамсия мерит меня взглядом, и под пристальностью её тёмных глаз я чувствую свою заслуженную ничтожность.

— Дай дорогу.

— Буду ждать тебя на стадионе.

Она пихает меня, словно сметает с пути надоедливого жука, и, шатаясь, находит выход из лекарни, звеня бронзовыми косами и путаясь в жилистых ногах. Любому другому я пожелал бы их сломать, но с позиции учителя лишь удивлённо хмыкаю ей вслед.

— Она ещё одумается, – убеждаю я Лазаря (и себя самого), кивая многозначительно, – ей не победить в Играх без моей поддержки. Она умна, сильна и вынослива. И, как оказалось, неопалима. Но кто ещё сделает из обычной девушки чемпионку, если не я?

— Сама себя сделаю! – доносится эхо из прохода. – Я охотница!

«И держит ухо востро», – понимаю я.

— Очень хвастливая девочка, – замечаю дежурно и поворачиваюсь к Лазарю, ища в нём поддержку (только вот не нахожу). Он хмуро смотрит на меня, качая головой. А затем вскакивает на ноги и превращается в привычного мне торопливого колхидца, вечно стремящегося по своим великим делам.

— Ничему тебя жизнь не учит, – говорит он с затаённой болью. Мне всё ещё тяжело понять его, закрытого и холодного, как каменная глыба. И он уходит от меня. Чувствую, как меня покидает соратник и опора, обещавший составить компанию на этих Играх, поддержать и ободрить. А теперь он оставляет меня. И мне бы не хотелось его отпускать настолько разочарованным во мне.

— Я, может, не так хорош в учительстве, как ты. Но я и правда желаю им только победы. Ксанфе – несмотря на её слабости и Шамсии – несмотря на её происхождение..