Страница 39 из 120
Я упираюсь головой и царапаю землю разгорячённым лбом. Неужели добежала? Почему же так горит затылок, печёт шею и спину? Ко мне подходят, первое, что я вижу, – одну мужскую ногу и железную замысловатую замену второй. Диким зверем мне хочется впиться в здоровую щиколотку мужчины и разорвать плоть до кости. Из загонщицы в момент отчаяния я сама становлюсь жертвой.
Мужчина оттаскивает моё непослушное тело в тень, поливает голову водой – мочит волосы и плечи, легонько бьёт по щекам. Мышцы от перегрева кипят, всё ноет и натягивается, как струна. Меня рвёт на его глазах, но он не выказывает никакого отвращения. Ираид, тренер-колючка Ксанфы – наконец-то узнаю я, – наклоняется надо мной не чтобы мучить и осуждать, а чтобы спасти и.. поздравить? Я слышу словно сквозь преграду, словно моя голова перемотана тряпками – голос Ираида глухой. Лишь спустя десятки ударов сердца я моргаю и фокусируюсь на реакции тренера. Его улыбка сияет на смуглом лице. Меня снова выворачивает жгучей желчью.
— Нужно поднять тебя..
Мне наконец-то удаётся разобрать сказанные им слова. Я протягиваю руки и позволяю ему потянуть меня с земли, как мешок. Он пытается удержать нас обоих на ногах, поднимает мою руку и кричит судьям нашего отбора. В царской ложе переполох – все трепещут. Не понимаю, откуда у Ираида силы на всю эту возню. Я пуста – и впервые это спокойное бессилие ощущается мирным, а не тревожным.
— Шамсия из племени Ветра! – кричит Ираид. – По праву победы в сегодняшнем состязании Солнце принимает тебя и награждает факелом, могучая атлетка из Скифии! Ты будешь состязаться за право быть его избранницей с другими атлетами на равных!
Ираиду не страшна никакая удушающая жара. Трибуны клокочут, кричат, машут мне платками и подбрасывают монетки, они празднично звенят, падая оземь. Я цепенею в руках Ираида, обретаю свою привычную форму, прихожу в себя. Я всё ещё плохо понимаю синдский, и смысл его слов ускользает.
Что значит – по праву победы?
Кто эта могучая атлетка из Скифии? Я, что ли?
КСАНФА
Царская ложа на стадионе
Я вскакиваю со своего места на трибунах, когда Шамсия падает без чувств, и едва не кричу; за руку меня одёргивает отец. Царское величие превыше мирского, как же. Второй восход он ужасается тому, какой неряшливой я стала. Мой новый вид совершенно непривычен для него: повязки на ногах и короткий открытый форменный хитон стали заменой нарядов царевны; а волосы теперь всегда убраны наверх – чтобы не липли к плечам. Ираид усердно меня тренирует, а потому, когда я выдёргиваю руку из хватки отца, он теряет равновесие вместе со скамьёй и послушниками, обмахивающими его красное лицо.
В общем, я стала твёрже во всех смыслах.
— Не понимаю, почему её сопровождал свет.. – бормочу сама себе и сажусь обратно в глубокую скамью-ракушку, бархат подушек поглощает меня. За время, проведённое в Синдике, я уже привыкла к каменной лежанке и подложке, набитой сухой травой; и почти подстроилась под местную жизнь, и даже выровняла сон, тренируясь теперь до солнечного пика. Правда, возвращаясь днём после купальни в свою ячейку, я сплю до заката. И так по кругу – Ираид называет это балансом восстановления.
Солнце выжигал её. Мою теперь соперницу – именно так я должна воспринимать Шамсию. Истинный родитель дал мне преимущество, и я не бежала с ней наравне. Едва ли мы сможем когда-либо стать плечом к плечу, даже на старте, – Шамсия всегда будет чуть-чуть позади. Возможно, там она и должна быть.
— Выскочка, – почему-то фыркаю я; и даже ревную к тому, как теперь обхаживают её, потерявшую сознание, особенно мой тренер – именно мой– первый бросился привести Шамсию в чувство. Мне нужно было показательно бежать с ними, и именно по этой крайней дорожке, чтобы Солнце освещал мой путь. Я бы не упала в обморок. Я сильнее.
Но едва ли я добежала бы до конечной черты. Зачем я вообще уговорила её прийти?
— Недолго ей быть живой, – поддерживает меня царь Боспора. Отец, меня воспитавший. Я теперь явно чувствую большую дистанцию с ним, её не преодолеть даже в прыжке в длину.
Хочу ли я обратно в Боспор? Теперь мне кажется вкусной синдская похлёбка для атлетов, я быстро привыкаю ко всему. Смогу ли я вновь занять пьедестал царевны? Натренируюсь! И смогу. Но буду восседать на троне с лаврами чемпионки в дополнение к тиаре правительницы. Мне теперь стыдно перед царём-отцом, он не созерцал моих атлетических успехов.
— Папа, не говори так.. – на мгновение я обмякаю, но быстро вспоминаю о ровном стане и выпрямляюсь, напрягая живот. Одежда не висит на мне, линия подбородка до сих пор мягка – я стараюсь не смотреть в зеркало и есть поменьше. Прочих атлеток мне не догнать – времени мало, но я прислушиваюсь к их советам, чтобы привести себя в нужную форму. Я слышала, как девушки говорят друг другу: «три горошинки, и хватит», говорят: «главное – в обморок на людях не рухнуть». Сейчас мне кажется, что только так и можно быть красивой и сильной – как тонкая и гибкая, будто древко, Шамсия.
Сейчас на этом чужом празднике мне находиться невыносимо. Те, кто готовится к соревнованиям, показывают телом и делом, что они атлеты. Только Ираид отчасти похож на меня – скрывается. Часть удлинённого хитона прячет его недостаток, однако умасленные смуглые мускулистые плечи выставлены напоказ. Синдов с их кожей украшает солнечный свет – в нём они сияют. В Синдике я сомневаюсь, что мой лысый сухой обрывистый Херсонес – поистине солнечная столица. В Колхиде – Его врата, в Синдике – храм Единства и красавцы по подобию Его. А у Боспора из примечательностей только Его дочь..
— Ты ей не уступишь, – свита вторит царю. Эти дядюшки и тётушки вокруг нас постоянно хотят оказывать влияние то на меня, то на отца.
— Пусть живёт и принимает своё поражение с достоинством! – пылко произношу я и сжимаю мокрое от пота бедро. Это соперничество теперь волнует меня. Они внушают мне, что Шамсия опасна.
Суматоха у финальной черты кружит голову даже мне, ни разу не бывавшей на свободном отборе. От любопытства и грядущих чужих стенаний и увечий меня подташнивает. Каждый год обязательно кто-то падает, ломает себе что-то или обжигается на свету. Но все прочие участники состязаний меркнут перед бронзовой Шамсиёй.
— Судя по признакам – это вспышка, – советник отца изрекает свой мрачный прогноз. Я поражённо охаю и вновь присматриваюсь. – Притом очень острая её форма. Скорее всего, она была так или иначе заражена до этого.. а теперь волею Бога добила себя.
— Это значит?..