Год Горгиппии

Я не могу сдержать улыбки, которая ощущается скорее как судорога на лице. Разминаю шею, плечи, ноги. Присаживаюсь, выбрасывая ногу в сторону, и распрямляю колено, тяну пальцы от себя. И смотрю, как медленно колеблется тень от полотнища, которым накрыта полоса атлетических препятствий. Вот солнечные лучи касаются моей стопы – жжётся, но терпимо. Понемногу граница солнечного света смещается, а речь главы полиса всё продолжается и продолжается. Моя затяжная разминка отдаётся приятной болью в спине. Чувствую прилив сил и вместе с тем бессилие. Если мои верховные богини – Земля и Луна – действительно распорядятся так, чтобы Солнце воспрепятствовал моей победе, – Он будет только рад им подыграть, чтобы у его собственного избранника было больше шансов победить.

В ушах гудит: я не смогу. Я смогу? Не смогу или смогу? Всего два варианта. Свет Солнца уже на моих лодыжках, а к моменту сигнала – половина моего тела освещена. Кто кого, Солнце?

Похоже, я единственная стартую по освещенной светилом полосе – но не обращаю внимания на эту опасность, потому что Богу меня не сломить. Убеждаю себя, что Солнце не угрожает, а освещает мою дорогу к победе. Проклятье это или благословение? Не уточняю. Но я принимаю это как благословение, ведь избранность – это быть освещённой. И пусть это будет стоить мне ожога – на фоне остальных я выгляжу особенной.

Упрямо упираюсь пальцами в линию старта, хоть и покачиваюсь. Я изначально сильно наклонилась вперёд, ниже, чем все мои соперники, но мне дозволено неловкое исполнение – я самозванка. Самовыдвиженка. Самоубийца. Меня ведёт в сторону, как на штормовых волнах, – ощущаю это, хоть никогда и не плавала.

Из ближайших рядов амфитеатра стадиона слышно: «Ну, упадёт, упадёт, упадёт!.. Поскорее бы упала! Давно никто не падал!..» – это восторг и детский, и юношеский, и зрелый, и скрипучий пожилой – у меня вся жизнь перед глазами, залитыми потом, проносится. Никогда не ощущала ещё такого давления увлечённой зрелищем толпы.

Ловкачи давно приняли ставки и слюнявят монеты, не намеренные никому их отдавать. Атлетика приковывает к себе людей мгновенно – особенно эта низменная, где все друг с другом равны. Чужаков здесь несколько – несуразных и неловких, – но именно я кажусь всем истинной диковинкой. Несмотря на присутствие признанной сборной, среди прочих желающих попытать судьбу я – единственная скифка. Как торжественно моя Владыка представляла наше «искусство копья и лука», делая вид, что мы занимаемся этим не для пропитания, а проводим таким образом свободное время. Мечтает ли она, чтобы я упала? Переживает ли за свою единственную плодородную дочь, за своё потомство, от которого я своим участием в Играх яро отказываюсь? По крайней мере на время. Как стану чемпионкой – так и вернусь к деторождению.

Шамсия из племени Ветра. И уж кто-кто, а Ветер обязан явить свою благосклонность ко мне, когда я сорвусь в бег!

Распорядители и хозяева Игр стоят в царской ложе – неподалёку от них в закрытой ячейке победнее восседает и моя обиженная Владыка. Рядом с ней – Ма. Я даю слабину, когда смотрю на них и вижу: они тоже смотрят на меня – только одна недовольно, а второй взволнованно. Я отреклась от родителей так внезапно, что сама не заметила этого. Они остались позади, в жизни без крови и атлетики, словно я стала взрослой одним днём – когда приняла решение, которое им не понравилось. Демонстративно прикладываю ладонь ко лбу – признак одиночки. Я ещё вернусь в своё племя, чтобы стать Владыкой, – но сделаю это не с пустыми руками. Когда пройду эту первую полосу, мою заявку на участие в Играх официально примут, и я стану олимпийской атлеткой. А уж потом – чемпионкой.

Ксанфа в соседней ложе, её обмахивают веерами несколько прислужников; к Играм и церемонии избрания Солнцем прибыл и её отец – а с ним и все прелести царского положения вернулись. Стараюсь обратить её внимание на себя, помахав ладонью, ведь я пришла, как она меня вдохновила, – но ловлю лишь странный взгляд, смесь недовольства и безразличия. Приходится неловко опустить руку и поскорее отвернуться.

Выразительно красивая синдка выходит на главный постамент, чтобы дать нам сигнал. Тренера-колючки Ксанфы нигде не видно. Союзные братья и сёстры стоят на соседних со мной дорожках. В тени, конечно.

Дистанция длинная, но за короткую я бы не взялась. Короткая – неинтересно. От наклона и перенапряжения у меня трясутся колени и глаза наливаются слезами. Нас вынуждают стоять так, чтобы тело перестало слушаться, – тогда Боги смогут нами овладеть по своему разумению и повести к нужному результату. Кого-то – например, мускулистых, измазавшихся маслом полуголых мужчин и женщин, вышедших лишь для того, чтобы самоутвердиться за счёт слабых, – Боги рассчитывают видеть победителями; а кого-то – меня, а также скрывшую свои волосы платком скромную аварку и слабого на вид мальчика-колхидца – поставили здесь для разношёрстности, чтобы наставить подножек союзным народам и насладиться их отчаянием.

Синдка поднимает бело-золотистый флаг, а затем задорным рывком опускает его. Я срываюсь с места.

Мы стартуем. Я отстаю от соперников на два удара сердца.

Как прочувствовать бег?

Мне в лицо бьёт горячий воздух, дух перехватывает – я задыхаюсь. Бёдра и икры горят, хотя я выбираю правильную, как мне кажется, технику – так я с детства догоняла оленей. Я ловкая, юркая, маленькая, быстрая – и всё равно ощутимо проигрываю. Кожу головы тянет, и я легко прихожу в себя от одной лишь этой ноющей боли – утром я убрала волосы в тугие косы. Теперь они хлыстами бьют меня по спине, подгоняя, словно животное. И это работает!

Я чувствую землю – Богиня мне благоволит. У меня ужасно неудобная, негодная для бега обувь; но в какой-то момент дорожка становится мягким ковром, и ноги по ней бегут словно босые – твёрдо и чётко. Раз – оттолкнулась – перемахнула, приземлилась, оттолкнулась снова – стопа подводит, но я всё равно продолжаю, рвусь вперёд. Я почти добежала.

Два – приземление, нога проваливается, потеряв опору, кувырок, чей-то крик.

Три – еле дышу, неудачно упав, думаю – Боги наплевали на меня, вынудили споткнуться им на радость. Никто не смеётся, но ликуют – радуются они моей неудаче.